Маршал Тухачевский

Тогда еще не существовало команды: «Товарищи офицеры!» Однако сразу воцаряется тишина, все встают. Чтобы добраться до сцены, на которой высится кафедра, напоминающая церковный аналой, надо пройти весь зал. Михаил Николаевич шагает первым, приветливо улыбается и совсем не начальническим тоном говорит:

– Здравствуйте!.. Пожалуйста, сидите… не беспокойтесь…

В руках у него маленький блокнот и карандаш. Поднявшись на сцену, он кладет этот блокнот на кафедру и начинает лекцию – новую главу из своего первого военно-теоретического труда «Стратегия национальная и классовая».[29]

В сосредоточенной тишине зала отчетливо звучит каждое слово. Я наблюдаю за профессорами. На их лицах вначале отражалось несколько ироническое любопытство: «Ну-с, послушаем, что скажет нам о стратегии этот поручик». Но очень скоро на смену любопытству пришло удивление. Им, воспитанным в духе «аполитичности» армии, было чему удивиться, когда услышали:

– Наши русские генералы не сумели понять гражданскую войну, не сумели овладеть ее формами… Мы видим перед собой не «малую» войну, а большую планомерную войну, чуть ли не миллионных армий, проникнутых единой идеей и совершавших блестящие маневры. В рядах этой армии среди ее преданных, рожденных гражданской войной военачальников начинает складываться определенная доктрина этой войны, а вместе с ней и теоретическое обоснование…

Еще резче обозначились складки между бровями маститых профессоров, когда до них долетели слова:

– Изучение основ и законов гражданской войны – это вопрос коммунистической программы… Лишь на базе марксизма можно обосновать теорию гражданской войны, то есть создать классовую стратегию.

Все это было ново, необычно. Ветер революции врывался в замшелое здание академической военной науки.

Быть может, сейчас некоторые формулировки и высказывания Михаила Николаевича в его «Стратегии национальной и классовой» покажутся несколько прямолинейными, даже, если хотите, наивными. Но надо помнить о времени, надо представить восприятие людей того времени. И тех, у кого за плечами были десятилетия преподавания по освященным традицией канонам. И тех, кто имел образование в объеме церковно-приходской школы, а теперь, вернувшись с полей гражданской войны, приобщался к военной науке.

Задача Тухачевского состояла в том, чтобы повернуть военную науку, ее методологию и методику обучения на революционный, партийный путь. И с этой задачей он блестяще справлялся, преодолевая бесчисленные трудности.

Его выступление на академическом совете, о котором я сейчас рассказываю, закончилось под аплодисменты. Слушатели аплодировали, услышав нечто им близкое по классовому духу, отвечавшее их настроениям и думам. А профессора и преподаватели не могли не отдать должного эрудиции, широте и свободе мышления этого «офицерика», ставшего начальником академии и удивительно соответствующего своему необычному назначению. Сильное впечатление произвели на них и умение Михаила Николаевича читать лекцию, его манера держаться на кафедре, такт, удивительное сочетание скромности и чувства собственного достоинства.

М. Н. Тухачевский читает лекцию в Военной академии им. М. В. Фрунзе (1928 г.)

М. Н. Тухачевский на праздновании десятилетия 4-й кавалерийской дивизии (1929 г.)

С. М. Киров, М. Н. Тухачевский и И. Е. Славин во время перво майской демонстрации трудящихся Ленинграда (1930 г.)

Но смолкли аплодисменты, и наступило время задуматься над услышанным.

– Да! – покачивая головой, говорит мне Андрей Медардович Зайончковский. – Заставит меня этот Мишенька на старости лет прочитать «Капитал» вашего Маркса…

– Потрясающе! – восклицал бывший полковник генерального штаба Александр Халилович Базаревский. – Откуда у него все это?.. Теперь мне понятно, кто разрабатывал такие замечательные операции против Колчака. А мы-то ломали голову…[30]

В последующих дискуссиях на военные темы наиболее яростно Михаилу Николаевичу возражал А. А. Свечин. Один из самых образованных офицеров русской армии, Свечин еще до первой мировой войны пользовался репутацией прогрессивного военного мыслителя. Он сразу высоко оценил Тухачевского, но однако же не мог не спорить с ним. Это были поединки достойных друг друга противников, наделенных остроумием, блестяще эрудированных. В доводах, как с той, так и с другой стороны, часты были ссылки на Юлия Цезаря и Александра Македонского, Наполеона и Тюренна, Суворова и Кутузова, Шлиффена и Мольтке. Дружески поддевая друг друга, они иногда приходили к общему выводу, но нередко каждый оставался при своем мнении.