Машина знаний. Как неразумные идеи создали современную науку

Следовательно, если что-то идет не так, теорию можно спасти от опровержения, обвинив в ошибочности сопутствующие предположения – как это сделал Эддингтон, когда использовал логические доводы, а также свой немалый вес в обществе, чтобы объяснить получение данных, явно не соответствовавших выдвинутой гипотезе. Столкнувшись с ошибочным предсказанием, ученый должен решить, в каком случае следует принести в жертву сопутствующие предположения, чтобы спасти теорию, а когда пора признать, что сама теория потерпела неудачу.

Карл Поппер крайне серьезно отнесся к этой проблеме. У него не было выбора, поскольку подобные решения подрывали его центральную идею о том, что наука развивается, устраняя теории, которые делают ложные прогнозы. Если теорию можно оправдать всякий раз, когда что-то выглядит неправильным, обвинив сопутствующее предположение – например, заявив о неточности в работе измерительных приборов, – то как можно окончательно отказаться от теории?

Поппер допускал, что иногда позволительно обвинить подобное предположение ради спасения теории, но только при определенных условиях. Он требовал, чтобы новые предположения, сделанные в ходе такой защиты, сами по себе были фальсифицируемыми и чтобы их сторонники прилагали все усилия для их проверки. Этой рекомендации ученые часто и с удовольствием следуют. В конце 2011 года было обнаружено, что нейтрино, созданные в исследовательском центре ЦЕРН в Швейцарии, двигаются со скоростью, превышающей скорость света, – невероятный результат, невозможный в рамках теории относительности Эйнштейна. Однако вместо того, чтобы отвергнуть теорию относительности, подавляющее большинство физиков предположили, что с измерительным прибором что-то пошло не так. Но на этом дело не остановилось; спасая теорию от фальсификации, они последовали совету Поппера и приступили к проверке предположения, от которого зависела судьба теории. Тщательная проверка техники, использовавшейся в эксперименте, показала, что ученые не зря сомневались: одна деталь просто-напросто отвалилась.

Такая тщательная проверка не всегда возможна. Записывая свои результаты спустя несколько месяцев после затмения, Эддингтон никак не мог перепроверить, например, расширение зеркала под воздействием солнечного тепла в тот день. То же верно и для многих других сбоев в ходе проведения экспериментов: предполагаемые отклонения в ходе работы приборов часто носят временный характер, и впоследствии невозможно определить, действительно ли имели место некие аберрации, и если да, то в какой степени.

Поппер предложил другой способ борьбы с этими случаями: проводить эксперименты повторно, с большей тщательностью. Теоретически этот совет хорош, однако же и он далеко не всегда осуществим. Солнечные затмения достаточно редки сами по себе; затмение же 1919 года следует квалифицировать как редчайшее явление, поскольку Солнце в момент полного затмения находилось в центре поля относительно ярких звезд. Как отметил Эддингтон, рассказывая об эксперименте, это счастливое совпадение «не повторится в течение многих лет». Возможно, он и не отказался бы повторить свой эксперимент, но такой возможности у него попросту не было, поэтому Эддингтону пришлось принимать решение на основе имеющихся данных.

Действия Эддингтона были такими сумбурными не потому, что он пренебрегал правилами научного мышления, а потому, что сложности эмпирического исследования – точного измерения малых или сложно получаемых величин – означали, что у него не было однозначного алгоритма для интерпретации полученных данных. Даже настойчивые попытки великого методиста Карла Поппера сформулировать принципы, исходя из которых следует принимать решение о том, содержится ошибка в работе инструментов или же в самой гипотезе, не помогли. Иногда ученый, стремящийся интерпретировать значение эмпирических данных, подобно члену суда присяжных, столкнувшемуся с сомнительными показаниями, просто должен вынести суждение – личное, нерациональное и субъективное.

Эгоистичные решения Эддингтона и Пастера, как и этнографические исследования Латура, – все это указывало на крайнюю ограниченность методизма, показывая, что ученые, как знаменитые, так и малоизвестные, не следуют объективному алгоритму при оценке значимости своих аргументов. Более того: для ряда ситуаций и задач таких алгоритмов попросту не существует. Даже если бы наука была безупречно логичной, а все ученые – образцами сдержанности, рациональности и бескорыстия, объективно оценить силу доказательств все равно было бы невозможно.

Если это утверждение и не полностью верно, то, по крайней мере, оно соответствует действительности, когда речь идет о достоверности результатов измерений, так же, как в зале суда убедительность доказательств в значительной степени зависит от того, что ими пытаются доказывать, как мы увидим в дальнейшем.