Механизм преступного насилия

О важности социально-психологического аспекта закона и его реализации пишет Ю. А. Тихомиров[518]. При нарушении обратной связи никакая система не может работать устойчиво и развиваться гармонично. Свойство преступного насилия как отражение противоречий и недостатков социальной действительности в должной мере не отражается в уголовном законодательстве и практически не учитывается в уголовном процессе. Вследствие этого неадекватные силовые воздействия уголовно-правового характера неизбежно приводят к деструктивным изменениям и уродливым явлениям в обществе. Рост преступного насилия – наглядное тому доказательство. Подходы к рассмотрению данного явления можно разделить на традиционный (абсолютистский), прагматический и конструктивно-критический.

Традиционный взгляд на насилие и его исполнителя мешает разрешению проблемы насильственного поведения. А. С. Панарин отмечает, что освоение в социально-гуманитарной сфере действительной картины мира не завершено, в результате чего сложность, нелинейность и разнообразие до настоящего времени игнорируются[519]. Упрощенный подход к явлению насилия не способствует его изучению, осознанию и предупреждению. Вместо объективного изучения насилия во всех его проявлениях обычно ссылаются на «природу» человека, на вечное существование «преступности» и т. д. В результате, обозначая проблему личности и учитывая «огромную роль» социальной среды, С. Н. Абельцев наделяет лиц, совершающих, в частности убийство, «особым» поведением и поясняет, что «особенность» проявляется через их преступное поведение в виде убийства[520]. Вместе с тем, как считал Г. Риккерт, нельзя останавливаться ни на какой форме жизни[521], а возможность переоценки ценностей отражает принцип самой жизни[522].

Нравственность и насилие можно перевести как добро и зло[523]. Но, как отмечает Дж. Мур, «моральный закон не очевиден сам по себе»[524]. В процессе исторического развития достаточно примеров, когда добро становилось злом, а откровенное насилие и жестокость приветствовалось и поощрялось. М. Монтень считал наихудшим в такой ситуации неустойчивость законов[525]. К. Маркс и Ф. Энгельс подчеркивали, что «представление о добре и зле так сильно менялись от народа к народу, от века к веку, что часто прямо противоречили одно другому»[526].

Эти понятия, считает И. И. Карпец, в любой исторический момент выражали некоторое общее содержание[527], выражающее в форме нравственных оценок и предписаний задачи человека на современном этапе или в ближайшем будущем[528]. Вместе с тем, как отмечает Н. А. Бердяев, этика закона регулирует жизнь внешнего человека в его отношениях к обществу людей и не знает внутреннего человека. Она социальна и авторитарна, что делает невозможным нравственной оценки отношений в первозданном виде, так как этому мешают всевозможные социальные наслоения групп, классов, партий, направлений, верований и предвзятых идей.

Величайшей задачей нравственной жизни Н. А. Бердяев считал дойти до чистого нравственного суждения, свободного и не подверженного растлению социальными внушениями[529]. Выражение в законе общепринятых социальных ценностей и способность их реальной защиты являются объективными условиями формирования уважения личности к праву[530]. Только в этом случае закон можно считать правовым, но, по А. Э. Жалинскому, не всегда так бывает[531]. Как заметил Ж. О. Ламетри, предубеждения рассудка, иллюзии сердца и установившаяся в мире тирания, когда дело касается чувств, «создают громадные препятствия серьезному изучению морали и точному пониманию нами своих обязанностей»[532].

Если добро и зло, разумное и неразумное являются противоположными началами единого человека, то, задает вопрос В. М. Хвостов, почему следует ценить только одну сторону?[533] Как отмечал Д. Юм, «ничто не может быть более нефилософским, чем теории, утверждающие, что добродетель равнозначна естественному, а порок – неестественному»[534]. К тому же, считает М. Монтень, людей «мучают не сами вещи, а представления, которые они создали себе о них»[535]. Названный исследователь не без оснований полагает, что если бы кто-нибудь мог установить, что такое положение справедливо всегда и везде, то «он сделал бы чрезвычайно много для облегчения нашей жалкой человеческой участи»[536]. Действительно, наши представления зависят от внутреннего отношения к ним и меняются вместе с изменением отношения. Сами же представления, как правильно сказал М. Монтень, «складываются у нас не иначе, как в соответствии с нашими склонностями»[537].