Метрополис. Город как величайшее достижение цивилизации

Жителей Варшавы осознанно низводили до рабского состояния, готовясь окончательно уничтожить город. Работа была, но на фабриках, где изготавливали амуницию для немецкой армии, на постройке аэродромов, укреплений и железных дорог, и горожане вставали перд выбором. Жизнь на улицах стала мрачной, главным звуком сделался стук деревянных башмаков – немногие могли позволить себе кожаные ботинки. Варшавяне одевались в поношенное еще и потому, что никто не хотел привлекать внимание. Люди продавали все, что у них было, прямо на обочинах. При отсутствии личных автомобилей, такси и даже лошадиной тяги многие безработные, ранее занимавшиеся интеллектуальным трудом, становились рикшами.

Вечером вступал в действие комендантский час, и улицы полностью пустели. Дневные часы отмечались тем, что громкоговорители транслировали немецкую военную музыку и пропаганду на польском. Гестапо патрулировало город, запугивая население тем, что время от времени наобум хватали мужчин или юношей и насильно увозили в трудовые лагеря. Женщин и девушек похищали и насиловали. Гестапо проводило рейды по апартаментам на рассвете, арестовывая тех, кого подозревали в сопротивлении оккупации и помощи евреям[408].

Школьницу шестнадцати лет обвинили в том, что она срывала со стен немецкие плакаты; ее казнили на следующий день, после чего арестам подверглись ее одноклассники. Бойскаут пятнадцати лет был застрелен на месте за критику в адрес гестапо. Пожилая женщина получила пулю в голову от офицера гестапо, поскольку ему послышалось, что она якобы говорила собеседнику о способе избежать облавы… Всего лишь три примера повседневного террора. Население привыкло носить маску услужливости и равнодушия. Им приходилось это делать[409].

«Жизнь проходила в молчании», – писала София Налковска. Соединительная ткань общества – газеты, клубы, школы, профсоюзы, университеты, книги – перестала существовать. Многие начали сильно пить. Желание выжить, найти тепло, добыть достаточное количество пищи поглощало людей. Писатель Анджей Тржебинский высказался очень откровенно: «Я пожран своей долбанной жизнью!»[410]

С сентября 1943 года по приказу губернатора Франка начались казни – каждый день за один раз убивали по тридцать-сорок случайных людей прямо на улице. Между 1941 годом и августом 1944-го 40 тысяч варшавян польского происхождения были застрелены в общественных местах, а 160 тысяч перевезены в трудовые лагеря. Варшава стала тюремным городом, которым правил страх, населенным людьми на грани голодания. Однако внутри этой урбанистической тюрьмы располагалась другая, еще худшая. Немецкие власти в первые месяцы оккупации принудили еврейскую общину (400 тысяч человек) заниматься расчисткой пострадавших от бомбежек районов; их имущество было реквизировано, а совместные молитвы запрещены. Первого апреля 1940 года началась работа по возведению стены вокруг участка в 1,3 квадратных мили[411] в северной части центра города. Очевидны были намерения устроить тут квартал для концентрированного проживания евреев, но никто все равно не понимал, что происходит. Только в августе 1940 года полякам-резидентам был дан приказ выселяться, а варшавским евреям – вселяться. Обе группы двинулись навстречу друг другу, и город погрузился в хаос. «Повсюду царила дикая паника, бесстыдный истерический ужас, – вспоминал Бернард Гольдштайн. – Огромное количество людей заполнило улицы, настоящая страна на марше»[412].

Пятнадцатого ноября ворота закрыли; 30 % населения Варшавы оказалось заключено на 2,4 % ее территории; евреи были полностью изолированы от внешнего мира за тремя метрами кирпича и колючей проволоки. Гетто стало золотой жилой для немцев-предпринимателей. Уже с мая 1941 город в городе заполнился крохотными фабриками, мастерскими и складами, тут производили матрасы и одежду, ремонтировали снаряжение для германской армии.

Обеспечение питанием держали на уровне голодания – 184 калории на человека в день по сравнению со скудными 699 калориями, позволенными полякам-неевреям (человек использует около трех тысяч калорий в день, занимаясь тяжелым физическим трудом). Дети становились экспертами в том, чтобы выбираться из гетто в поисках еды; контрабандисты-евреи и гои наживались на поставках продовольствия. Легальный продуктовый импорт гетто оценивался в 1941-м в 1,8 миллиона злотых, а контрабанда – в 80 миллионов. Те, кто мог это позволить, – люди со своим бизнесом, работой, сбережениями или собственностью, – питались куда лучше. Бедняки, безработные, сироты, беженцы и старики довольствовались жидким супом[413].

Между 1940 и 1942 годами более 80 тысяч человек, 10 тысяч из них дети, умерли от болезней и недоедания. Бернард Гольдштайн писал, что «больные дети лежали полумертвые, почти голые, распухшие от голода, с открытыми язвами, кожей словно пергамент, коматозными глазами, тяжело дышали, так что хрип доносился из их горла… Желтые и истощенные, они хныкали еле слышными голосами: “Кусочек хлеба… кусочек хлеба…”»[414].