Михаил Горбачев: «Главное — нАчать»

При этом Черняев, человек внутренне свободный, читал не только шифровки ЦК (которые сам еще и писал), не только издаваемую «для служебного пользования» издательством «Прогресс» гуманитарную литературу, но также самиздат и тамиздат. Не отказался он и от дружеских контактов с московской интеллигенцией, в основном настроенной весьма критически — постоянно встречался со своим одноклассником, выдающимся поэтом Давидом Самойловым, дружил со скульптором Эрнстом Неизвестным, был завсегдатаем «крамольного» театра на Таганке, встречался с Высоцким и диссидентами.

Свои впечатления и мысли Черняев регулярно заносил в дневник, насчитывавший тысячи рукописных страниц. Вряд ли он многим в те годы его показывал, не очень понятно даже, где и как он его хранил: многие записи тянули не то что на исключение из партии, но и на уголовную статью за «распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». О тех годах есть много мемуаров, но дневник Черняева — не воспоминания, а прямое, в режиме реального времени, свидетельство. Это отложенная до лучших времен, которые неизвестно, наступят ли, в стол репортажная и аналитическая журналистика (а значит, и история).

Дневник начинается с иронического описания того, что его автор называет «охотой на ревизионистских ведьм». В записи за 14 марта 1972 года (с нее начинается публикация) Черняев рассказывает, как в одной из записок, подготовленных им для Брежнева, он высказал тезис, сходный с идеей французского критика советского социализма Роже Гароди. Руководитель конкурирующего отдела не поленился показать Брежневу цитату из книги Гароди, бывшей «для служебного пользования» в библиотеке ЦК, и этот тезис был жестко удален как «ревизионистский», но не по признаку его правильности или неправильности, а лишь из-за сходства с мыслью «ревизиониста». Черняеву это едва не стоило увольнения, но подсиживавшие его конкуренты не догадались заранее заручиться поддержкой главного идеолога партии Михаила Суслова, а тот, когда ему все рассказал сам Черняев, по здравому смыслу счел это чепухой.

Зато вскоре из ЦК был изгнан Александр Бовин — блестящий журналист и спичрайтер, по виду и привычкам настоящий Гаргантюа — по легенде, которых вокруг его колоритной фигуры складывалось много, за то, что на вопрос, читал ли он последнюю речь Брежнева, Бовин кому-то неосторожно ответил, что он ее писал. Но по версии Черняева, который был осведомлен в этом вопросе, Бовин стал разменной монетой в той же «охоте на ревизионистских ведьм» между разными отделами и группами в ЦК.

Александр Яковлев — будущий идеолог горбачевской перестройки, в апреле 1973 года был снят с должности первого зама и исполняющего обязанности зав. отделом пропаганды ЦК, по сведениям Черняева, лишь по той причине, что в одном из томов «Истории КПСС», подготовкой которого он руководил, авторы дали скромную оценку XIX съезду КПСС, а ведь на нем в руководство ЦК был избран Брежнев! Кто-то обратил на это внимание генсека, и Яковлев, мешавший сталинистскому крылу в ЦК, отправился на 10 лет послом в Канаду.

«10 октября 1975 года, — записывает Черняев. — Вчера Сахарову дали Нобелевскую премию мира. Что-то будет?.. Создав такой военный аппарат с десятками маршалов, с десятками тысяч генералов и сотнями тысяч полковников, с инфраструктурой военной промышленности, в которой заняты миллионы людей, — не запустить же все это на Луну!.. А в области идеологии еще того хуже… идейную проблему нашего общества не решишь идеологическими средствами. Корень ее в том кадрово-психологическом наросте, который, как кораллы, облепил политическую и экономическую структуру общества и не дает ему дышать, душит, стесняет его, сталкивает в гниющее болото».

Лист верстки дневника Черняева с его правкой (рукописные оригиналы хранятся в зарубежных архивах)

2008

[Архив Горбачев-Фонда]

А вот «репортаж» с одной из государственных дач, где в конце 1975 года Черняев в составе целой команды готовил очередную речь для Брежнева. Присутствовавший там же «лично Леонид Ильич» «рискованно и грубовато балагурил с женщинами (стенографистки, машинистки, врач, сестра, официантки). Те, кто давно с ним, принимали это спокойно, а новые, например, машинистка Валя, терялись спервоначалу. Например, за завтраком: „Ты что губы-то так ярко намазала? Это чтоб не прикасаться к тебе, что ли? Но я ведь не посмотрю…“ Или: рассказывает, наклонившись к соседке по столу — Вике (Виктория — самая давняя при нем стенографистка, женщина лет 30, миловидная, умная): „Не помню, по какому случаю надо было мне очистить желудок. Доктор дает какие-то шарики. Ем два, потом три. Потом горсть — никакого результата. Все в больнице поражены. Но часа через полтора как взорвет, прямо хоть на Луну лети ракетой“».