Михаил Суслов. У руля идеологии

Но это ещё не всё. В тот же день, 3 января 1958 года, Президиум ЦК создал не только новую ненужную надстройку. Он назначил другого председательствующего в Секретариате ЦК. Президиум постановил «возложить на тов. Кириченко А.И. председательствование на заседаниях Секретариата ЦК КПСС, а также рассмотрение материалов и подготовку вопросов к заседаниям Секретариата ЦК»[238]. Другими словами, Суслов со второй позиции в партии отодвигался куда-то в третий или четвёртый эшелон.

Однако Кириченко повёл себя не слишком умно. Он возомнил себя царьком и стал третировать почти всех секретарей ЦК, особенно тех, кто не входил в состав Президиума ЦК. К тому же в каждом втором секретаре ЦК он усматривал потенциального заговорщика. И в высших этажах партаппарата начались интриги, склоки и наушничество.

Вот один из примеров. Кириченко, по сути, установил слежку за секретарём ЦК Игнатовым, в ведение которого в 1958 году перешли вопросы сельского хозяйства. Ему не понравилось, что к тому зачастил председатель КГБ Серов. Он увидел в этом признаки готовившегося очередного заговора. Кончилось это тем, что Хрущёв, во многом настропалённый Кириченко, на всякий случай Серова решил переместить из КГБ в Министерство обороны (на должность начальника ГРУ), а Игнатова удалил со Старой площади, подыскав ему другое место работы. И это был не единственный случай интриг в ЦК.

Впрочем, у Суслова во вверенном ему хозяйстве тоже хватало склок и дрязг. Достаточно вспомнить дело Бориса Пастернака. Кто его в 1956–1958 годах создал и раздул? Разве Суслов? Нет. Напомню: первым струсил тогдашний главный редактор «Нового мира» Константин Симонов. Вместо того чтобы самому утрясти с автором все спорные в рукописи моменты, он предпочёл послать в ЦК жалобу. Во многом благодаря Симонову чисто литературное дело приобрело политический характер, а распутывать его пришлось руководству ЦК.

Спустя много лет Хрущёв во всём винил одного Суслова: «Он сообщил, что данное произведение плохое, не выдержано в советском духе. В деталях его аргументов не помню, а выдумывать не хочу. Одним словом, недостойная вещь, печатать её не стоит. Такое решение и приняли. Полагаю, что на той стадии событий кроме Суслова никто из ответственных лиц романа не читал. Я сомневаюсь в том, что и Суслов его прочёл. <…>

Роман запретили. Запретили…

Естественно, поднялся страшный гвалт и шум за границей. Рукопись оказалась там и её опубликовали. Не знаю, насколько это произведение отвечало критериям Нобелевской премии, но Пастернаку её присудили. Поднялся ещё больший шум: советское правительство не разрешает писателю получить премию. Я предложил коллегам: «Давайте сообщим публично, что Пастернак, если желает, может поехать за границу для получения своей премии». Но в силу определённых обстоятельств он ответил через газету, что не ставит вопрос о своей поездке за границу с этой целью.

Я и сейчас не могу быть судьёй этого произведения. Я его так и не прочитал. Но люди, которые со мной встречаются, говорят, что оно невысокого качества и в идейном, и в художественном отношении»[239].

Совершенно иначе освещал эту историю бывший руководитель советского комсомола Владимир Семичастный в интервью журналистам «Огонька» в 1989 году: «Я помню, нас пригласили к Хрущёву в Кремль накануне Пленума (Союза писателей. – В.О.). Меня, Аджубея. Там был и Суслов. И он сказал: «Вы не возражаете, я стенографистку позову?» Позвали стенографистку. Он говорит: «Ты завтра доклад делаешь?» Я говорю: «Да». – «Вот ты не возражаешь, в докладе надо Пастернака проработать. Давай сейчас мы наговорим, а вы потом отредактируете, Суслов посмотрит – и давай завтра…» Надиктовал он две странички. Конечно, с его резкой позицией о том, что «даже свинья не позволяет себе гадить…». Но начало было такое: «Не касаясь художественных достоинств этого произведения». То есть возмутителен факт, что человек тут вырос, воспитался, получил образование и плюнул нам в лицо – опубликовал роман за границей. Там такая фраза ещё была: «Я думаю, что Советское правительство не будет возражать против, э-э, того, чтобы Пастернак, если ему так хочется дышать свободным воздухом, покинул пределы нашей Родины». Когда он это диктовал, я говорю: «Никита Сергеевич, я не могу говорить от имени правительства!» Он мне: «Ты произнесёшь, а мы поаплодируем. Все поймут». Так и случилось.

На второй день после пленума в газетах появляется письмо Пастернака «В редакцию «Правды», в котором он отказался от Нобелевской премии»[240].

Как видно, Хрущёв в сложной ситуации вынужден был обращаться не к новому второму секретарю Кириченко, а по-прежнему к Суслову. И, уезжая в отпуск или в очередной заграничный вояж, председательство на заседаниях Президиума ЦК он поручал опять же не Кириченко, а, как правило, Суслову, а иногда Брежневу или Игнатову.