Михаил Суслов. У руля идеологии

Понимал ли это Суслов? Да. Ради мнимой стабильности он на многое закрывал глаза. Один пример. В середине 70‐х годов председатель Госкомиздата СССР Стукалин доложил Суслову о провалах в полиграфии. Мы не могли в своих типографиях печатать качественные глянцевые журналы и красочные книги и альбомы. Стукалин просил надавить на руководителей нашей машиностроительной отрасли с тем, чтобы они разработали и наладили выпуск современного печатного оборудования. Суслов вынес этот вопрос на Секретариат ЦК. Но Кириленко, который считал, что машиностроение – это его тема, а не Суслова, придрался к тому, что Стукалин предварительно свои предложения не согласовал ни с правительством, ни с отделом машиностроения ЦК, и настоял на том, чтобы рассмотрение вопроса отложить. Ну а советские типографии так и остались без современного отечественного оборудования. Все машины у нас что тогда, что сейчас закупаются исключительно за границей.

М.А. Суслов (первый справа) на возложении венка к Мавзолею В.И. Ленина. 1972 г. [РИА «Новости»]

В таком же ключе решались и другие злободневные вопросы. Скажем, учёные били тревогу: построенный в 60‐х годах Байкальский целлюлозно-бумажный комбинат загрязнял и гробил уникальное озеро. Выхода было два: или вообще закрыть целлюлозное предприятие, или срочно его перепрофилировать. Суслов и Кириленко поначалу в этом вопросе действовали заодно. Они склонялись к тому, чтобы за несколько лет комбинат перенацелить на выпуск более щадящей природу продукции. Но вмешалось лесное и химическое лобби, нашедшее поддержку у Устинова. И Суслов, не пожелав осложнять отношения с главным оборонщиком страны, отступил и дал редакторам команду больше тему Байкала в печати не поднимать.

Полагают, что Суслов с какого-то момента стал всерьёз опасаться Устинова. Никто не спорит: в своём время этот сталинский нарком сделал чрезвычайно много полезного для укрепления обороноспособности страны. Но в 70‐х годах он к новым вызовам эпохи оказался, давайте говорить правду, не готов. Нужны были новые модели управления оборонными отраслями. Кое-что в этом направлении в 1976–1977 годах предпринял Рябов, ставший новым секретарём ЦК по оборонке вместо перешедшего в Министерство обороны Устинова. Но его инициативы директора некоторых крупных заводов встретили в штыки. Взвился и Устинов. Кто мог бы разрулить конфликтную ситуацию? Тот же Суслов. Но он предпочёл уйти в тень и не стал выносить этот вопрос ни на рассмотрение в Секретариате ЦК, ни на Политбюро. И чем всё кончилось? Рябова подловили на неосторожных высказываниях, сделанных в одну из поездок на Урал, которые задевали непосредственно генсека. Этого оказалось достаточно, чтобы перспективного деятеля переместить из ЦК на третьестепенную роль в Госплан.

Приходится вновь и вновь констатировать, что ни в Политбюро, ни в Секретариате ЦК никакой сплочённости не существовало. Каждый там был сам за себя и чаще всего думал не о развитии страны, а о собственном выживании во власти. Это, кстати, не раз отмечал в своём дневнике Черняев. Он нередко расходился во мнениях с коллегами из отдела ЦК по связям с компартиями соцстран, в чём, собственно, ничего страшного не было. Но где и как разрешалось большинство его споров с коллегами? В открытых дискуссиях? Если бы. Коллеги, как правило, бежали к своим непосредственным начальникам. А те нередко переносили споры рядовых аппаратчиков на свои отношения с другими руководителями партии. Черняев возмущался: «…даже в рамках Политбюро политику делают не открыто, а путём умолчаний и «нежеланием волновать» высшее начальство». Под высшим начальством имелся в виду Брежнев.

Естественно, Суслов огромное внимание уделял идеологии. Он основательно вникал во всё, что было связано с главными символами страны, воспитанием патриотизма, разработкой школьных и вузовских программ по истории и литературе и многим другим. В частности, досконально вникал в работу над гимном Советского Союза.

Мало кто, однако, знает, что Суслов очень долго искал компромиссы с ястребами по поводу опального Солженицына. Он выступал против принятия самых крутых мер против писателя, хотя и считал, что контроль за ним ослаблять не стоит. В этом плане ему ближе была позиция министра внутренних дел Щёлокова, чем председателя КГБ Андропова:

«СУСЛОВ. Есть записка т. Щёлокова относительно Солженицына. Вы с нею знакомились. Суть вопроса заключается в том, чтобы решить вопрос о месте жительства Солженицына. Музыкант Ростропович, у которого он сейчас проживает на даче в Жуковке, ставит вопрос о том, чтобы Солженицына выселить из его дачи. Но для того, чтобы выселить, нужно разрешить ему где-то проживать. Сейчас он не имеет московской прописки. Квартира у него находится в гор. Рязани, но на той квартире живёт жена, с которой он развёлся. Сейчас Солженицын женат на другой гражданке, которая живёт в Москве, имеет двухкомнатную квартиру и фактически Солженицын всё время проживает у неё.