Миллион для Коломбины

Когда же телефон вдруг взорвался радостными переливами – шампанской мелодией вальса Штрауса, Надя нервически дернулась. Ей никто, совершенно никто не мог позвонить по этому номеру. По простой причине – его никто не знал! Даже в записке, которую она оставила на ресепшне гостиницы для Гриши, она не указала этот номер. Только адрес. Она и сама не могла понять, как так вышло. Должно быть, она по инерции старалась быть осторожной. А получается, что действовала как настоящая идиотка.

Она взяла трубку.

– Слушаю… – Голос выдавал ее волнение и страх.

– Надя, дочка…

Она снова услышала этот голос! Мамин голос! Он был глухой, какой-то далекий, словно из преисподней!

– Надя, дочка, вспомни… У тебя была кукла в детстве? Помнишь?

Надя улыбнулась. Но улыбнулась так, что часть ее лица словно свело судорогой. Кукла?

– У меня было много кукол…

– Самая твоя любимая кукла, самая старая…

– Да, конечно… Конечно, мама, я ее помню. Она – моя ровесница.

– Ты помнишь, как ее зовут?

– Да, помню. Ее зовут – «кукла»…

Она почувствовала, как где-то на темени воспалились волосяные луковицы, словно по голове пробежало крупное насекомое, увязая лапками в волосах. Это был страх. Страх безумия. Она медленно, но верно сходит с ума. Так вот что такое – спасительное сумасшествие. Это когда волшебным образом отключается разум и вместо него в силу вступают твои собственные фантазии, они словно материализуются, начинают жить вместе с тобой, как твои верные друзья, и спасают тебя от душевной или физической боли. Все, кто тебе близок, но уже не с тобой, возвращаются, все, что причиняло тебе боль, улетучивается, и ты впадаешь в какое-то блаженное оцепенение и не умираешь, а продолжаешь жить. И все вокруг тебя словно плывет, и ты переносишься в другое измерение… Что ж, пусть лучше так, чем сонм страхов и сомнений, разочарований и потерь.

Она закрыла глаза, и перед ней поплыли цветные картинки, словно фрагменты старого фильма: вот она несется на лошади, и теплый ветер свистит в ушах, а рядом – испуганное лицо молодого цыгана; она стоит на берегу, босая, в мокром платье, а в руках ее – топор, ржавый, страшный; Липкин стоит с рюмкой в одной руке и вилкой в другой, что-то говорит собравшимся за столом, но его не слышно, он просто открывает рот, как рыба, и смотрит на нее не мигая; мама в гробу, белый, словно присыпанный пудрой лоб, синие губы, совсем как у Липкина, и она вдруг открывает свои налитые кровью глаза и говорит: «Я живая, живая…»

…Даже уже в Подольске, в гостинице, она никак не могла избавиться от чувства нереальности происходящего. Все, что произошло с ней за последние три дня, казалось продолжением какого-то тихого и явно клинического кошмара.

– Гриша, почему мне так плохо? Тошнит… Голова кружится. И я не совсем понимаю, что происходит. И что мы делаем в Подольске? Я не ослышалась? Мы приехали сюда прямо из аэропорта?

Гриша поцеловал ее и некоторое время молча смотрел на нее.

– Можешь мне не поверить, но и я тоже испытываю почти то же самое, правда, не тошнит, и голова не кружится, но мои мозги с трудом воспринимают то, что происходит.

– Ты сказал, что здесь, в Подольске, мы узнаем что-то важное… Говорил что-то про двадцать четыре часа, которые требуются для анализов. Я что, больна? Это поэтому мне так плохо? Я что – умираю?

– Господи, ну что только не приходит в твою маленькую головку! Ты абсолютно здорова!

– Может, беременна?

– К сожалению, пока нет.

Она улыбнулась. Потом поудобнее села на постели и тряхнула головой. За окном расцветал погожий солнечный день, было тихо, но почему-то ни солнце на небе, ни эта утренняя гостиничная тишина не уменьшали ее тревоги. Напротив, она чувствовала, что вот уже совсем скоро должно что-то произойти.

Запуганная собственным дерзким поступком, связанным с покупкой квартиры и своим неверным толкованием письма Григория, сейчас, когда он был рядом, она пыталась почувствовать себя счастливой, но что-то мешало ей. Возможно, причиной этому было его молчание и таинственность, с которой он задавал ей редкие вопросы, словно прощупывая ее. Возможно, и он теперь ей не доверял. После всего того, что она совершила.

– Гриша, это вообще ты? Почему ты так странно смотришь на меня? Что случилось? Тебе надо вернуть эти деньги? Так это не вопрос – продам эту дурацкую квартиру и все! Не так уж много денег я и потратила. Я вообще была сама не своя. Такое адское безденежье и вдруг – куча денег. Да и ты меня бросил… Вернее, извини, это я так подумала… Это письмо…

Почему он так странно смотрит на нее? Не сказать, что злится, а словно чего-то ждет. Но чего? Ей кажется, что он прислушивается к звукам за дверью? Ну да, там кто-то ходит, постояльцы. Это нормально. Может, он кого-то ждет? Но тогда почему не одевается? Лежит рядом с ней, обнимает ее…