Мир человека в слове Древней Руси

Ples'ios (то, что полнее всего выражает представление о ближнем, живущем, между прочим, и по соседству) в первоначальных переводах Кирилла и Мефодия передавалось словом искрьнъ (отсюда позднее искренний), в последующих переработках текста — словом подругъ, а еще позже и уже устойчиво, как книжная традиция, — словом ближьний (Евсеев, 1897, с. 107, 121; Ягич, 1902, с, 92; Ягич, 1884, с. 44; Слав. Апостол, с. 76, 211—212; и мн. др.). Это значит, что в известном стихе из Евангелия от Матфея (XIX, ст. 19) «и възлюби ближьнего» первые славянские читатели видели другие слова: «възлюби искрьнего своего». Искренний — тот, кто рядом, возле тебя; до сих пор в русских говорах сохранились наречия того же корня: кри, крей — подле, возле, тут, рядом. Искренний ближе к сердцу, ему доверяешь, потому что от него зависишь. Это настоящее, подлинное, не заменимое ничем отношение, второе «я» человека, и ясно, что искренний — все-таки ближе «ближнего моего». Все значения слова искренний, которые мы только что представили, вторичны, они развились гораздо позже, кроме, быть может, значения "настоящий, подлинный", т. е. такой, который ближе всего к сути. Ср.: «Другое намъ искрьнее тако же авва сь Иоаннъ... игуменъ... повда» (Син. Патерик, с. 140) — поведал, как на самом деле было, ближе всего к правде. В исходной точке переноса значения по сходству искренность понималась как точное подобие правды, однако не сама правда. В конце XIV в., когда попали на Русь переведенные на славянский язык сочинения Дионисия Ареопагита, стали говорить также об искренности чувств и переживаний; «сирчь искрьнство естьствено» (СлРЯ XI—XVII вв., вып. 6, с. 261) — это понимание пришло вместе с новыми философскими учениями и веяниями в искусстве (Андрей Рублев). Понятие об искренности стало необходимым в условиях нового быта, когда контакты между людьми постоянно расширялись; однако внутренней основой, на которой развивалось само новое понятие, стало древнее представление о родстве или, во всяком случае, близости к человеку, которому можно доверять как самому себе. В противопоставлении «искренний — обманный» для Древней Руси важнее казалась сторона обманная, она отмечается эмоциональной памятью как нечто, внушающее опасение, тогда как со стороны искреннего подвохов не ждут. Искрь — всегда "близкий", это прилагательное равнозначно, например, такому распространенному тогда слову, как сердоболя.

В древнейших славянских переводах слово сердоболя заменяло слова ближикъ или ближьний на месте латинского ргоximus "ближайший, наиболее важный" или греческих syggen'es "родич", homoph'ylos "одного рода-племени"; так и говорили: «от сердоболя и от домашнихъ» (Срезневский, III, стб. 881). Сердоболя — тот, о ком сердце болит, который в мыслях твоих всегда с тобой.

Были и другие обозначения крайне близкого человека, ближайшего по крови и духу. Так, греческое gnsios "кровный, родной" переводилось в разных текстах как ближьнъ и как присьнъ. Слово присный "истинный" того же корня, что истъ, откуда позже истина. В «Сказании о Петре и Февронии», записанном в начале XVI в., присный братъ — единоутробный брат (от одной матери), для древнего русича ближе такого человека никого не могло быть.

Если все подобные слова, впоследствии утраченные или замененные другими, собрать вместе, окажется, что в выражении понятия о близком постепенно происходило отстранение от кровного в сторону ближнего: от родича — к знакомцу, соседу, спутнику. Сердоболя или искренний сменились сначала словом подругъ, а ведь обозначает оно того, кто «идет за другом», следует ему и тем самым связан с ним. Друг уже не всегда "родич по крови", но скорее "близкий по праву дружбы"; в конце концов и оно заменяется словом ближний. Известно мнение, что искрьнъ в книжном языке X в. означало, вероятно (как и в новоболгарском языке), "откровенный, дружественный", а ближьнъ — "родственный" (Толк. Феодор., с. 158); вполне возможно, что и наоборот, потому что такое значение слова искренний, как "откровенный", еще не известно древнему славянскому языку. Искренность понималась тогда не в отношении к слову и речи, а применительно к делу. «Не покаявшеся же искрн к богу, потрбиша тхъ» (Пандекты, л. 200 б); искрн в болгарском переводе заменено словом прилжн (что больше соответствует греческому оригиналу); в XII в. На Руси искренность понимали еще как простую прилежность (но «прилежат» делу, а не слову).