Мир мой неуютный: Воспоминания о Юрии Кузнецове

Мы тёмные люди, но с чистой душою.Мы сверху упали вечерней росою.Мы жили во тьме при мерцающих звёздах,Собой освежая и землю, и воздух.А утром легчайшая смерть наступала,Душа, как роса, в небеса улетала.Мы все исчезали в сияющей тверди,Где свет до рожденья и свет после смерти.

«Всё связано во Вселенной: малое и большое, близкое и далёкое, старое и новое», — говорит сам поэт, являясь летописцем этой Вселенной, даже названия книг Кузнецова являются символами этой летописи: «Гроза», «Во мне и рядом — даль», «Край света — за первым углом», «Выходя на дорогу, душа оглянулась», «Отпущу свою душу на волю», «До последнего края», «До свидания! Встретимся в тюрьме», «Пересаженные цветы», «Русский узел», «Русский зигзаг», «Золотая гора», «Ни рано, ни поздно», «Душа верна неведомым пределам», «После вечного боя», «Ожидая небесного знака».

Мой учитель Ал. Михайлов говорил: «Слово родилось из огромного желания человека вырваться из гнетущего плена немоты. Вместе с великим благом, которое оно принесло человечеству, благом общения и способности мыслить, слово открыло возможности и для лжи, источения яда. Поэзия родилась для блага, она уловила перворядное назначение слова и утвердила себя как самая изящная и синтетическая форма мышления.

Она есть верховный акт мысли. Поиски наиболее концентрированного, эмоционального и эстетически эффектного воплощения мысли — вот неумирающая традиция мировой поэзии».

Вот этот «верховный акт мысли» является главным и для Кузнецова. Вот стихотворение «Книги»:

От проницательного чтеньяВся обнажается до днаЛитература самомненья,Где копошится злоба дня.Где топчут бисер свиньи быта,На ум дерзает интеллектИ у разбитого корыта,Как вещь в себе, сидит субъект.Но попадаются глубины,В которых сразу тонет взгляд,Не достигая половиныТой бездны, где слова молчат.И ты отводишь взгляд туманный,Глаза не видят ничего.И дух твой дышит бездной странной,Где очень много своего.

Это там, «где очень много своего и „дух твой дышит бездной странной“, бьётся его живая, трепетная, беспокойная мысль, которая, нарушив молчание, рвётся в глубь веков, раскатывая мир в яйцо мифа, в чудо образа, в силу символа, где чувства упрятаны в глубинах мира, мифа и символа, достигая внутреннего союза мысли и чувства».

Есть у меня в душе одна вершинаС певучим эхом… Дремлет жизнь моя,Но чутко отзывается и длинноНа первый луч иного бытия.Ещё душа темна наполовину,Но властный луч иного бытияЗаставил петь и трепетать долину,Но этот трепет слышу только я.

Это и есть поэзия умного сердца, где мысль, рождённая чувством и движимая им, ждёт и от нас более живого отклика души, а душа, по Кузнецову, верна неведомым пределам.

Кузнецов признаётся:

«Свой первый символ я увидел воочию, и ему обязан первым воспоминанием. Мне было с небольшим два года. Помню, как долго открывал тяжёлую калитку с высоким кольцом, ту самую, перед которой недавно стоял отец.

Выйдя на улицу, увидел сырой, мглистый, с серебристой голубизной воздух. Ни улицы, ни забора, ни людей, а только этот воздушный сгусток, лишённый очертаний. Конечно, такое воспоминание не случайно. Это было то самое туманное дремлющее семя, из которого выросло ощущение единого пространства души и природы. Возможно, оттуда идёт загадка „космической туманности“ многих моих строк о мире и человеческой душе».

Это очень важное признание. Здесь мы находим ключ к пониманию самой сути поэзии Кузнецова — единство пространства души и природы.