«Митьки» и искусство постмодернистского протеста в России

В недавно опубликованных мемуарах Рекшана о Ленинграде 1970–1980-х годов подчеркивается гибкий, импровизационный характер местной музыкальной и художественной андеграундной сцены, особенно по сравнению с аналогичной московской культурной средой. Тот факт, что ленинградские молодежные движения были более свободными и меньше полагались на манифесты, Рекшан связывает с кафе «Сайгон» на Невском проспекте, которое играло важную роль в жизни неофициальной культуры. «Сайгон», пишет ленинградский историк Юлия Валиева, служил местом встречи представителей самых разных групп, поэтому дух бурного диалога был там, можно сказать, возведен в принцип[368]. Участники узких кружков и широких «неформальных» сообществ тесно контактировали друг с другом и свободно вступали в общие беседы, так что границы между различными контркультурными группами оказывались проницаемыми. Отдельные яркие музыканты и художники, например Сергей Курехин, пианист-экспериментатор, некогда участник ленинградской рок-группы «Аквариум», тяготели скорее к спонтанно возникающим союзам и объединениям, нежели к оппозиционным движениям. Некоторые группы, такие как Товарищество экспериментального изобразительного искусства (ТЭИИ) и Новая академия изящных искусств Тимура Новикова, специально придумывали себе громоздкие «бюрократические» названия, пародируя советскую практику и желая замаскировать истинный, свободный и неортодоксальный, характер своей творческой деятельности. Это был вопрос скорее стилистики и эстетического разнообразия, нежели каких-либо революционных устремлений. Учитывая, что «богема — понятие условное», отмечает Рекшан, нет ничего удивительного в том, что значительная часть неофициального ленинградского творчества (музыкального и изобразительного) в конечном итоге попала на «огромное кладбище нереализованных ожиданий»[369]. С этой точки зрения «митьковский» статус молодежного движения оказывается весьма зыбким, что может пошатнуть наши представления о «Митьках» как о динамичной, не поддающейся строгому определению художественной группе. Восприятие их в качестве молодежного движения основывается главным образом на сочинениях Шинкарева, чьи описания, впрочем, носят слишком шутливый характер. В одном особо полемическом пассаже из книги «Конец митьков» (2010) Шинкарев даже связывает само образование группы с идеей разношерстного объединения художников-нонконформистов; при этом название группы превращается в акроним, означающий «Молодежная Инициатива: Творчество, Культура, Искусство»[370]. Конечно, подобных концептуальных плодов недостаточно для того, чтобы обеспечить творческому наследию молодежного движения прочное место и действенность в будущем.

Это не означает, что «Митьки» стремятся завуалировать свои характерные черты, выдающие их происхождение из советского андеграунда, или открещиваются от каких бы то ни было выражений общественного протеста. В 2004 году Дмитрий Шагин совместно с несколькими другими участниками группы публично выступил против роста цен на еду. Пожалуй, «митьковский» миф о котельной как о пространстве динамичного многоголосия, описанный Шинкаревым с опорой на идеи Бахтина, ярче всего выражен в работе Шагина «Митьки пишут письмо олигархам» (2006; илл. 33). Эта картина, явившаяся реакцией на удвоение цен на хлеб в оставшихся государственных продуктовых магазинах Санкт-Петербурга, отсылает к знаменитому полотну Ильи Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» (1891). Репин изобразил запорожских казаков за сочинением дерзкого ответа османскому султану Мехмеду IV, который требовал от них сдаться. В своем послании (1663), написанном на сочном казачьем диалекте, запорожцы осыпают адресата оскорблениями: «самого Люцеферя секретарь», «Александрiйський козолуп», «Армянська злодиюка» и т. д. Завершается письмо словами: «за це поцiлуй в сраку нас!..».

Единственными экспонатами устроенной Шагиным выставки (2004) явились эта картина и его собственная версия указанного письма, написанная на уморительной помеси казачьего наречия с «митьковским» сленгом. На открытии Шагин с выражением зачитал этот текст, начертанный на куске белого картона, призванном подчеркнуть материальную непритязательность группы[371]. Его письмо — протест против богатых предпринимателей, усугубляющих классовые различия в России. Из письма XVII века автор широко заимствует «животную» образность, усиливая скатологические и ксенофобские мотивы оригинала. Получившаяся эксцентричная инвектива, также имеющая черты иронического самоописания, чем-то напоминает американские поэтические слэмы. Шагин обращается к олигархам: «Вавилоньския вы кухари, маньдивски колесники, Давоськия бравирники, альпийские козолупы, шенгейския свинари, Америкоськи злодиюки, Попуаськие сатайдаки, ахриканьски каты <…> Вот так вам митьки высказали, плюгавче. Не будете вы и свиней колхозных пасти». И подписывается: «Митьковский атаман Митька Шагин зо всими фабзайчатами».