Мой друг Адольф, мой враг Гитлер

Из чистого упрямства я возобновил контакты с некоторыми старыми сторонниками партии. Антон Дрекслер, забытый и брошенный, стал практически калекой. Он мечтал только о маленькой инвалидной коляске, для покупки которой благодарная партия так никогда и не нашла средств. Он находился в отчаянии от того, как повернулись события, но не обладал абсолютно никаким влиянием. Герман Эссер по крайней мере смог найти себе синекуру в качестве министра земли Бавария, и я встречался с ним, когда приезжал в Мюнхен. Именно он поставил меня в известность по поводу ситуации с Евой Браун. Она ходила в школу вместе с его второй женой, и они часто виделись друг с другом. Было совершенно очевидно, что Ева стала лишь элементом домашнего убранства в мире грез, в котором теперь жил Гитлер. Она практически не могла покидать Мюнхен без разрешения Гитлера или Бормана и однажды появилась у Эссеров в слезах и стала жаловаться на свое рабское существование. «Я просто заключенная», – рыдала она, а потом призналась: «Als Mann habe ich von ihm überhaupt nichts – Я ничего не получаю от него как от мужчины».

Тем не менее Гитлер платил за ее присутствие своим покровительством. Она скромно появилась на партийном съезде в Нюрнберге в 1935-м в очень дорогом меховом манто. Магда Геббельс, которая считала себя единственной женщиной, которой Гитлер должен уделять свое внимание, была достаточно неосмотрительна, чтобы сделать какое-то пренебрежительное замечание, вызвав взрыв гнева Гитлера. Магде запретили появляться в канцелярии, и долгие месяцы она умоляла людей замолвить за нее словечко. К этому, безусловно, ее побуждал муж, который не мог выносить мысли о том, что его влияние на Гитлера может умаляться каким бы то ни было образом. В конечном счете ее опять допустили ко двору, но между этими двумя женщинами навсегда осталась вражда. Не нужно быть талантливым драматургом, чтобы описать чувства, которые заставили каждую из женщин оставаться в осажденном бункере Гитлера до тех пор, пока другая тоже оставалась там.

В 1936 году я потерял еще одну связь с Гитлером. Мы с женой развелись. Ее неприязнь к Гитлеру и его последователям давно превосходила мою, хотя тот продолжал присылать ей цветы на день рождения до тех пор, пока она не уехала из Германии в Соединенные Штаты, где провела военные годы. Долгие отсутствия и усиливающаяся несовместимость сделали наш разрыв неминуемым.

Мое положение в Берлине становилось все более шатким. За моими людьми в отделе шпионили и расспрашивали их о моем общем отношении к происходящим событиям. Партийные функционеры потребовали, чтобы я предоставил свою родословную, чтобы доказать, что, имея деда по имени Гейне, я не являюсь евреем – еще один пример их идиотских навязчивых идей. Друзья пытались предупредить меня, что мои несдержанные замечания загоняют меня в очень трудное положение. Помню, еще в начале 1934 года Марта Додд говорила мне: «Путци, твоя толпа больше тебе не верит». Прямое предупреждение пришло от Розалинды фон Ширах, сестры Бальдура. Она со своим отцом все больше осуждала поведение брата и, набравшись смелости, пришла встретиться со мной. Она рассказала, как однажды вечером Бальдур немного перепил у них дома в Баварии и посоветовал ей держаться подальше от меня, так как я в черном списке и вряд ли останусь у власти долгое время. Когда друг предложил тайно вывезти в Лондон золотые и платиновые вещи и быть готовым к любым случайностям, я увидел в этом зловещее предзнаменование.

Я продолжал с помощью Гиммлера бороться, когда мог, от имени людей, попавших в трудное положение при нацистской системе, и по просьбе матери Розалинды смог вытащить из концентрационного лагеря в Саксонии девушку по имени Пфистер, которую поместили туда за ее презрительные высказывания о режиме. Я жаловался на развитие событий всем, кто меня слушал, и один из моих друзей в то время, Эдгар фон Шмидт-Паули, автор книги «Люди вокруг Гитлера», на процессе 1948 года свидетельствовал в мою пользу: гулять со мной по улице и слушать мои рассуждения было опасно для жизни. Я счастлив принять такой комплимент.