Мой прадед тоже воевал

До осени 1941 года прадед еще находился в тылу, иногда появляясь внезапно на несколько часов дома и снова убегая на службу: он отправлял своих учеников из училища на фронт, пытаясь, конечно, и сам уехать с ними. Однако начальник училища пока не отпускал, сказав по этому поводу однажды: «У тебя, Ляшков, либо грудь будет в крестах, либо голова в кустах». Мучился прадед от того, что молодые уезжают, а он остается в тылу.

На фронте шли тяжелые бои, наши отступали. На зрелых мужчин, не ушедших еще на войну, осуждающе смотрели все женщины, уже отправившие своих мужей и сынов на фронт. Жена Каля поэтому стеснялась открыто ходить вместе с мужем по улицам.

Но вот настало время уезжать на фронт и Константину Васильевичу Ляшкову. Как вспоминает моя бабушка, перед отправкой он ходил по маленькой комнате, поскрипывая перепоясанными крест на крест ремнями, на боку висела кобура. Каждого ребенка подержал на руках, долго смотрел на маленького Юру, мечтая вырастить сына-товарища по охоте и рыбалке, потом все вместе Ляшковы отправились провожать главу семьи на вокзал.

На перроне было много военных возле длинного железнодорожного состава, много женщин и детей. Стоял плач, причитания неслись со всех сторон. Однако Клавдия Ляшкова, держа маленького на руках, улыбалась мужу и махала рукой, словно провожала в обычную командировку. Крикнули: «По вагонам!». Последние объятия супругов, и тут уж дети не выдержали и взвыли, цепляясь за отца. Но мать строго одернула: «Девочки, не плакать! Папе будет тяжело уезжать». Вернувшись домой, Каля, конечно, долго рыдала, лежа на диване, от страха за будущее, от боли за происходящее, но этого супруг уже видеть не мог.

Фронтовая память

В 1941 году наша страна была не готова к войне, мы отступали, было очень трудное и страшное время. Прадед был назначен на должность политкомиссара стрелкового батальона. Он не отсиживался в атаках, шел в бой вместе с простыми пехотинцами, спал вместе со всеми в землянках и под открытым небом, не гнушался рыть окопы и делать укрепления, поэтому быстро снискал уважение бойцов советской армии вверенного ему батальона.

Вскоре на фронт пришло письмо на имя командира части, в которой служил прадед, от Клавдии Яковлевны Ляшковой, где она просила аккуратно передать её мужу печальную новость — умер маленький сын с больным сердцем. Прадед вспоминал, что письмо это получил прямо перед атакой, в которую шел с полными слез глазами — чудом остался жив.

В самом начале 1942 года прадед участвовал в танковых рейдах по тылам противника. Их, пехотинцев, садили на броню танков, и так лесными дорогами они вместе с танкистами добирались до населённых пунктов, где засел противник. Внезапно появившись, завязывали бой, короткий и яростный, затем быстро исчезали, сея панику среди врага. В одном из таких рейдов батальон, неся большие потери, попал в окружение. Около двух месяцев сражались солдаты и командиры, пробираясь к нашим. А это была зима. Шли по лесам.

В один из дней окружения мой отважный прадед убил медведя, мясо, конечно, съели, а шкуру прадед свернул рулоном и забрал с собой, вытопив к тому же медвежьего сала чекушку. Сунул её в полевую сумку. Как же всё это было промыслительно, видно только с высоты прожитых лет, а, может, и судеб.

Через несколько дней прадед обходил бойцов после боя и услышал стон: «Пить!» Под березой лежал тяжелораненый. Комиссар открутил фляжку, нагнулся, чтобы напоить бойца. И тут из засады ударил снайпер. Прямо в голову прадеда. Его спасла каска, отрикошетило в сторону, но удар был слишком сильный, прадед упал без сознания, лицо залило кровью. Это случилось седьмого марта 1942 года. «Комиссара убили!» — пронеслось по цепочке, но был еще жив. Бойцы перевязали его, сделали из той самой добытой прадедом медвежьей шкуры носилки, и так тащили его по снегу несколько дней, пробиваясь с боями к своим.

Очнулся прадед в госпитале, в комнате для смертников. Его ноги почернели, как чугун, и чернота уже поднималась выше. Константин Васильевич попросил принести его полевую сумку. Медвежье сало было на месте. А ведь бойцы могли сало и съесть, пробираясь голодными и холодными по лесам. Но они так уважали своего комиссара, что ничего не тронули из его вещей. Прадед, преодолевая боль, стал натирать салом ноги и живот. Через два дня чернота стала спадать, а он продолжал натирать себя. Когда в палату через несколько дней заглянул врач-хирург, то был очень удивлен, что пациент вообще жив, а тут он еще и выздоравливает. Вот такая воля к жизни была у моего прадеда!

Немного оклемавшись, снова встав на ноги, прадед вернулся на фронт. Воевал на Северо-Западном фронте, командовал своим стрелковым батальоном 1234 стрелкового полка 370 стрелковой дивизии 11 армии. Повторно был ранен в бедро 20 февраля 1943 года. Тогда прадеда и комиссовали, потому что ходить мог только на костылях. Единственным трофеем, который он привез с собой домой, была медвежья шкура, по-прежнему мягкая и пушистая, прошедшая с хозяином весь его фронтовой путь. Дети в ней кувыркались, радуясь возвращению отца.