Моя повесть-1. Хлыновск

    Мать, много позже вспоминая этот эпизод, упоминала об отце: - Я его за обе руки ухватила под столешником, - вот-вот сорвется… На лбу жилы вздулись… Брови как копья… Богородицу читаю, чтоб Сережу-то пронесло мимо скандала.

    В это время в избу протолкался черный всклокоченный мужик. Он дошел до Носова, встал в упор перед ним и заговорил сурово:

    - Васька, на миру тебе говорю: верни мою Буланку. У Носова хмель соскочил.

    - Знать не знаю твоей Буланки… Разрази на месте. Чтоб света не взвидеть…

    Черный осадил Носова рукой о плечо и вынул из-за пазухи недоуздок.

    - Чей это, стервец? - грозно спросил мужик. Носов завертелся под рукой.

    - У тебя на поветях саморучно нашел недоуздок. - Мужик снизил голос: - Слушай, Носов, верни лошадь. На дворе праздники, не успел, чать, далеко увести? Ну, а не вернешь, - пред всеми говорю, - на этом ремне тебя повешу, гадина. Никакими петухами не запугаешь… У ворот твоих, сволочь, спать буду, ходу не дам, а убью…

    Васька заревел по-бабьи. Всем стало не по себе от рева конокрада.

    В это время к Носову обратился старик Парфен, добрейший дед Парфен на всю Шиловку. Он потрогал по голове конокрада и заговорил отечески:

    - Слухай, Василь… Все грешны, чего тут… А ты, милой, раскинь правду - вот тебе и прощеное Христово воскресение будет… Свои, милой, здесь, - простят.

    Носов сопел, всхлипывал, потом поднял уродливое лицо и неожиданно заговорил спокойно:

    - Ну вот что, для деда Парфена скажу: знаю, где лошадь. Митрий Михалыч, - обратился он к хозяину лошади, - езжай в Широкий Буерак… В лесу там, налево от первой просеки в ложбине, у зимовья, где деготь гнали, - там найдешь… Не я крал, а дорогу делал, разрази на месте…

    Он встал, опять пьянея.

    - А теперь положите меня на печку… Голову ломит… Эту деревенскую драму мать приводила как одно из переволновавших ее событий во время беременности…

    Проводы покрыли все.

    Можно сказать, вся Шиловка - и Васька снова трепался здесь - с песнями и пляскою провожала городских гостей чуть не до Любкиного перевала. Здесь и прощание, и поцелуи, и махание отъезжающим, покуда розвальни с Сережей и Аненой не скрылись за изволоком.

    - Хороший народ они все, - говорил Анене муж. - Прямо лучше некуда. Работники - золото, - ты заметь, и с нами валандались, и дело не бросали… Да. А вот поди ты, темнота какая. Словно бы обреченные… Тут я чего-то понять ие могу Потом с гнусарем этим Таким манером дела не замажешь - в артели такого не должно случаться… Помяни слово, безносого этого еще и мы встретим, он через Шиловку раздуется… - Отец помолчал. - А народ хороший - и родня твоя и другие тоже.

Глава седьмая

РОЖДЕНИЕ

    В избушках под одной крышей жили интересами будущего человечка, зреющего в животе Анены.

    Старухи заняты были приданым. Февронья Трофимовна развернула весь свой талант в хитрых вышивках, которыми она украшала наволочки, нагрудники и чепчики. Федосья Антоньевна занималась пеленками, свивальниками и вязала теплое одеяльце.

    Дядя Ваня, приходя со службы, ухищрялся над точкою и выделкой колыбели, впрочем, его секрет был не полным, в эту работу был посвящен Андрей Кондратыч, в его задачу входила роспись колыбели.

    Старик синим и красным карандашом на бумаге придумывал узоры, бегал с рисунком в сарайчик - прикидывал, примерял, советовался с дядей Ваней и снова у стола в своей лачужке чертил, менял сделанное.

    Вспоминаю теперь людей, окружавших мое детство: Андрей Кондратыч запомнился мне как один из самых живых людей.

    На рассвете, зимой и летом, возвращался он с караула со своими "палочками-смекалочками" из "аряй-маряйного дерева". Эти палочки были действительно замечательны, может быть, и вправду говорил о них Андрей Кондратыч:

    - Годик сушены, да годик струганы, да годик глажены. Только на ощупь они уже давали ощущение драгоценного плотного дерева. Древесный фибр разбегался по ним в орнаментальной закономерности. Позднее я мог найти сходство и сравнение этих жизнью обработанных струек дерева с подобными на деках старинных скрипок. В висячем положении палки давали вибрирующий звук, средний между звоном и пением на грудных нотах. Тональности длинной и короткой палок были сгармонированы. Короткая была толще длинной. Изменение мелодийности достигалось положением палок в руках по их длиннотам.

    С младенческих неспокойных снов, вероятно, запомнилась мне музыка этих палок.

    Завозишься в колыбели… На просвете темнеют кресты оконных переплетов. Полог колыбели мертвым предметом навис над головой, и уже к горлу подступает - реветь, реветь надо… В этот момент ударит Кондратыч палочками-смекалочками - и кончены все страхи, мой аппарат зацепился за жизнь и звучал с ней в унисон…

    - Сон-то у нас, соседушки, сладкий от Кондратычева стуканья, - говорили в околотке.

    Когда случалось несчастье, Андрей Кондратыч не бегал, не кричал, не торкался к спящим, как это делали другие караульщики, а его палки срывались с их звуковой ласковости и грозно начинали чеканить опасность, - и сразу на улицу высыпали люди.

    На пожар, на грабеж, даже на набеги волков у него были особые сигналы, звуки и ритмы.