Моя русская жизнь. Воспоминания великосветской дамы. 1870–1918

Наконец я стала квалифицированной медсестрой и получила право носить форменную одежду. Мой госпиталь был полон, и у нас было много тяжелых случаев ранений. Часто вечерами у нас бывало по две и три операции – профессор не мог приезжать ранее, потому что днем был полностью занят. Особенно мне запомнилась одна операция – она была третьей по счету в ту ночь и очень поздней. Пациентом был молодой офицер, раненный в легкое, а также у него было сломано ребро, часть которого давила на легкое. Случай был очень тяжелый, и хирург опасался, что бедняга умрет под хлороформом, потому что дыхание у него было очень тяжелым. Когда ему делали анестезию, я следила за его пульсом. И заметила, что что-то идет не так, потому что пациент был мертвенно-бледным, и вдруг ощутила, что пульс исчезает. Я схватилась за маску и сорвала ее.

Зрелище было ужасным, и профессору потребовалось полтора часа, чтобы привести его снова в сознание с помощью искусственного дыхания, а я все это время прикрывала рану. Мое лицо и одежда были залиты кровью, хлеставшей как фонтан. К счастью, мы спасли ему жизнь, и профессор высоко оценил мою выдержку. «Вы прошли крещение кровью, княгиня!» – сказал он. Я никогда не забуду эту операцию.

В этом госпитале произошел очень забавный инцидент. Один из великих князей, чье имя не буду называть, телеграммой попросил меня позаботиться об офицере, за которого он ручался, – воин из кавказского казачьего полка. На следующий день этот пациент прибыл. Одно плечо было в шине, а рука перевязана. Я предложила ему сделать перевязку, но он стал возражать под предлогом, что только что сделал это на станции перед приходом в госпиталь. Говоря это, он проявлял какое-то смущение, и мне он инстинктивно не понравился. На следующий день с большой неохотой он согласился на перевязку руки, и я сразу же увидела, что там было не пулевое, а ножевое ранение, хотя он и пытался сделать вид, что ранен именно пулей. Чтобы до конца удостовериться, я задала вопрос профессору, когда он пришел, поделившись с ним своими подозрениями. Пациент снова проявил огромное нежелание показывать свою руку, и профессор, осматривая ее, сделал мне знак, что я была права.

Человек этот, похоже, потерял очень много крови, и профессор сказал больному, что ему требуется свежий воздух, и предписал ежедневные прогулки. Однако тот никогда не выходил из помещения днем, а когда выходил в город, то кутался в башлык и натягивал шапку по самые глаза. Моя неприязнь к нему усиливалась, и, в самом деле, мои офицеры заметили это и стали меня спрашивать, в чем дело, потому что новичок всем нравился. Но меня это вовсе не убеждало. Меня беспокоили его уклончивые манеры и неуверенность, когда ему задавали вопросы, откуда он прибыл в этот госпиталь. И также мне было непонятно, как он познакомился с великим князем. А великий князь мне о нем говорил только то, что это очаровательный человек.

Как-то днем меня позвали к телефону, чтобы поговорить с комендантом города, который, между прочим, сказал: «Княгиня, не ходите сейчас в свой госпиталь. Вынужден огорчить вас, но мы должны арестовать одного из ваших офицеров!» Из меня вырвалось имя этого нового пациента. «Откуда вы знаете?» – удивился тот, но я могла только объяснить, что всегда питала к тому неприязнь.

На следующий день я узнала, что в своем стремлении ускользнуть от ареста он выпрыгнул в окно, но был схвачен на улице. Оказалось, что это был рядовой матрос с очень плохой биографией с корабля на реке Амур. Он совершил несколько печально известных ограблений и был замешан не в одном загадочном деле. Никто не знал, как ему удалось познакомиться на фронте с великим князем. Его отправили в тюрьму, и я больше о нем ничего не слышала. Но для меня это было очень неприятное переживание. Даже мои пациенты заметили, что я недолюбливала этого человека.

Должна упомянуть еще один случай, связанный с чудным, небольшого роста татарским офицером из дивизии великого князя Михаила Александровича, известной под названием Дикой дивизии, потому что в ней было так много дикого народа с Кавказа. У этого татарина была раздроблена рука. Его ранило во время боя с немцами, и, когда он лежал на земле, прикидываясь убитым, его руку переехало орудие. Он был мне интересен своей простотой и верностью и пересказывал мне все слухи, которые ходили на фронте о частых сменах министров, влиянии Распутина и т. д. Он с отвращением рассказывал мне о нападках на императора и императрицу, которые имели место. Я рассказала о нем своему мужу, и это дошло до ушей генерала Иванова. Тот сказал, что мой пациент совершенно прав. В армии шла очень вредная пропаганда. «Я не удивлюсь, если она исходит из Германии», – добавил он.

Император уже стал главнокомандующим Вооруженных сил со штабом в Могилеве. Дела шли плохо. В наших руках оставалась лишь часть Галиции, а на остальных участках фронта удача была не на нашей стороне. Как и везде, в России шла окопная война.