Моя жизнь с отцом Александром

Как только мы приехали, Сергей Трубецкой построил маленькую часовню, и Александр начал в ней служить. Обязательной была и литургия посреди недели. Именно после одной такой литургии часовня и сгорела. В тот день дул сильный ветер, огонь бушевал, это было очень эффектное зрелище. Все соседи образовали цепь от колодца к часовне. Надо было спасти от огня дом и амбар, стоявшие рядом с часовней. Всю воду из колодца вычерпали, огонь потушили. Постройки уцелели, но от часовни остались только часть колокольни и икона св. Сергия, которому часовню и была посвящена. Александр и Люба Трубецкая отправились в Монреаль, чтобы сообщить об этому Сергею Трубецкому, который всю неделю там работал. Он выслушал их, помолчал минуту и сказал: «Ну так что, мы построим новую церковь!» И работы по возведению новой церкви начались немедленно. А в следующее воскресенье после пожара литургию служили в большой палатке.

Для нас Лабель был раем – далеко от городской жизни, великолепная девственная природа, чистейшее озеро, округлые холмы, березы, сосны, поля, даже ферма с коровами, старой лошадью, шумными гусями и постоянно квохчущими курами. Мы пили парное молоко, у нас были свежие сливки, яйца. Дети жили на воле. К каждому из них приезжали друзья, и наш дом всегда был полон детьми, которых надо было кормить и за которыми надо было как-то приглядывать. Благодарю Бога за консервированную ветчину и картофельное пюре! Питались мы просто и жили весело.

Александр в деревне придерживался строгого распорядка дня. Утром он писал, читал, размышлял. Сначала, пока мы не построили свой дом, он уходил для этого в школьное здание, примыкавшее к владениям Трубецких. После обеда мы шли гулять и уходили довольно далеко, исследуя окружающие места. Как я писала раньше, эти прогулки продолжались до самого последнего его лета в Лабель, и мы придумывали наименования своим маршрутам, которые отражали их какие-нибудь отличительные черты. Например, один маршрут назывался Chemin des Ruines (тропа развалин), потому что там был фрагмент старой каменной постройки, напоминавший нам о знаменитых европейских руинах. О «Версале» я уже упоминала.

Детям была предоставлена полная свобода, однако определенные занятия были обязательными. Например, я читала им по-русски каждый день после обеда, обычно в тени прекрасного старого вяза. Закон Божий тоже был частью ежедневных занятий. Александр надевал белую рясу и собирал всех детей. Каждый раз они выбирали для своих занятий новое место, но всегда под открытым небом. Один раз они ушли заниматься далеко в лес, потому что дети построили там шалаш. Детей было много, свободного времени у них было предостаточно, и они придумывали себе всяческие интересные занятия, фантазия их была творческой и созидательной. Они основали «Лабельский клуб», который ставил спектакли, выпускал газету, даже построил индейскую деревню с вигвамами. Взрослые тоже прекрасно проводили время. Для меня Лабель – это уголок моей души, в котором всегда живет предвкушение рая. И то же можно сказать об Александре. Для нас Лабель – это церковь, озеро, крещения, венчания, последние прощания, горе и радость. И, продолжая наслаждаться нашим летним раем, мы всегда чувствуем присутствие тех, кто уже нас покинул.

Последний путь

Какими неполными и отрывочными кажутся мне мои воспоминания! Я так реально ощущаю присутствие Александра в своей жизни. Я стараюсь быть объективной, но как мне это делать? Ведь мы с ним всегда были одно целое!

Это ощущение единства было, вероятно, самым ярким, самым ощутимым чувством во время болезни Александра и его последнего пути, пути в Царство Божие. После нескольких недель странных головокружений, постоянной головной боли и общей слабости мы с Александром посетили нескольких врачей, которые поначалу объяснили все это «стрессом»(!). В конце концов исследования обнаружили несколько опухолей в мозгу. Оказалось, у Александра был рак легких, уже давший метастазы в мозг. Александр, наша дочь Аня Хопко и я были вместе, когда врач сообщил результаты анализов. Мы вернулись домой, и Александр сразу же позвал к себе отца Фому Хопко, Давида Дриллока и отца Павла Лазора и сказал им о своей болезни. Потом он позвонил митрополиту Феодосию, а через два дня его положили в больницу на полное обследование и проведение курсов облучения и химиотерапии. Я вспоминаю эти дни как время полного спокойствия, серьезности, трезвости; мы как-то сразу оказались на совсем другом уровне жизни. С самого начала нам с Александром не нужно было говорить о том, что происходит.

Приехал брат Александра Андрей, и Александр показывал ему, как идет строительство новой церкви. Он был энергичен и казался таким здоровым! Он выглядел очень хорошо, несмотря на то, что после химиотерапии и облучения все его волосы выпали.