Моя жизнь с отцом Александром

Во Франции мои родители сняли виллу в Вирофлей, недалеко от Версаля, называвшуюся «Les Lilas» («Сирень»). И действительно, там было много сиреневых кустов, в которых было удобно прятаться. Родители решили открыть пансион, с обедами и т. п. В посты гостям выставлялись счета, в которых масло и молоко, необходимые детям или кому — нибудь иному, обозначались буквой «м», чтобы даже не произносить этих слов вслух. Из Германии с нами приехали некие «мусью и мадам» (так их называли), муж и жена армянского происхождения. Муж был поваром, любившим и умевшим готовить дорогие и изысканные блюда, а жена ему помогала и убирала дом. Жили они в маленьком уютном домике рядом с нашим и были в дружеских отношениях с моими родителями. Запахи их дома до сих пор живы в моей памяти и, встречаясь на моем пути, переносят меня в их жилище, куда меня отправляли ночевать, когда родители куда — нибудь уезжали: запахи готовящейся еды, чеснока, специй и духов мадам. Я храню эту память о тепле и уюте их дома.

Пансионеров было мало, но они хранили нам верность. Главное же — дом был открыт всем родственникам, которые проводили у нас дни и ночи (конечно, бесплатно и наслаждаясь роскошными обедами). Мой предприимчивый отец понимал, что должен как — то дополнять малый доход семьи, и пытался осуществлять различные проекты. Сначала он построил в саду коптильню для рыбы. Рано утром, пятичасовым поездом, он ехал в Париж, покупал свежую рыбу на Лез Аль [[6]], возвращался с мешком на спине, в котором извивались и безнадежно пытались выбраться наружу через дырку живые утри, и приступал к их копчению. Запах был ужасный, особенно страдала от него моя мать, у которой была аллергия на любую рыбу. Готовых угрей отец изящно упаковывал и продавал за гроши. Увы, это предприятие оказалось убыточным, и от него пришлось отказаться.

Потом мой отец установил огромную антенну в комнате, где мы, дети, обычно играли. Поворачивая ее, ему удавалось иногда ловить российское радио. Какое — то время он работал репортером в «Последних новостях», русской ежедневной газете в Париже. Это приносило очень мало денег, чаще всего вообще ничего, но для нас, детей, слышать голоса из России было невероятно интересно. Мы знали, что большевики и коммунисты — ведьмы, баба Яга, враги, зло. В раннем детстве я представляла себе их неграми с татуировкой и раскрашенными лицами, танцующими под глухой, страшный бой барабанов.

В конце концов, нам пришлось переехать. Плата за дом была нам не по карману, доходы у нас были ничтожными. «Мусью и мадам» уехали, мебель упаковали, и мы перебрались в Кламар, пригород Парижа, расположенный около великолепного леса. Именно там я провела свое детство и юность. В Кламаре уже жили многие наши родственники и друзья, и центром жизни русской общины была маленькая деревянная церковь, по сей день там сохранившаяся. Священником был мой дедушка [[7]], хором, в котором пели мои родители, тети и дяди (понемногу присоединялись и мы, дети), руководил мой отец. Именно в этом приходе я впервые испытала радость церковных праздников, литургии, Великого поста, первой исповеди, Святого Причастия, — радость жизни в Церкви.

И опять мой отец попытался работать на дому. На этот раз он соорудил большой ткацкий станок. Он ткал удивительно красивые шарфы, используя разные материалы, разные сочетания цветов и оригинальных рисунков. Но доход опять был мизерным. (В связи с этим вспоминаю о вещах с биркой «Сделано в Китае»: прекрасные изделия, в которые вложены многие часы труда и которые продаются за гроши.)

Наконец мой отец отказался от идеи домашнего предпринимательства и нашел работу! Его взяли в магазин автомобильных запчастей на должность помощника управляющего. Мой отец был аккуратным, умным, честным и каким — то чудом оказался человеком, идеально подходящим для этой работы, до этого времени ему совершенно чуждой. Коллеги его любили, и он наконец — то начал регулярно приносить домой жалованье, что было, конечно, большим подспорьем для семьи. Расскажу об одном забавном случае. Один раз на Светлой неделе отец решил принести на службу кулич и пасху. Когда он предложил своей секретарше отведать творожную массу, она воскликнула с типично парижской прямотой: «Mais, Monsieur Osorguine, c'est abominable!» [[8]].