«Милый мой Батюшка!
Все эти годы мне не хватало ума понять: я живу Вашим мужеством, Вашим умом, Вашими молитвами, Вашими — не своими!.. Ни разу я не задумалась о том, что все это Вы даете мне авансом, авансом на то, что я буду идти вперед и работать. И однажды встану рядом с Вами, ибо сейчас Вы уже не вправе просто жалеть нас, Вы вынуждены искать соратников для этой, все стремительнее раскручивающейся, войны между добром и злом… Возможно, поэтому, даже тогда, когда я поступала совсем скверно, вы всегда давали мне шанс снова подняться на ноги. Правда, однажды я все-таки поняла: на этот раз шанс, возможно, последний. И я испугалась, я вдруг, неожиданно для себя, взмолилась: „Батюшка, не оставляйте меня, мне без Вас никак в жизни!..“ „Я никого не оставляю. Оставляют меня — тем, что делают, как живут“. Читать: „предают“?..
…И когда, отругав, Вы снова благословили и протянули руку, я припала к ней — припала впервые по-настоящему смиренно, всхлипнув, как наказанный и прощенный ребенок. Я поняла: шутки и игры окончены. Дальше все будет очень всерьез. И в этом всерьез я или уйду от Вас, или очень изменюсь сама…
…Милый мой Батюшка!. Я никогда не оставлю Вас — вот что дает мне силы жить сегодня. Как бы ни было мне больно, я не могу предать Вас. Знаете, в минуты, когда Вы молитесь в алтаре, воздев руки вверх, мне всегда почему-то страшно за Вас — словно Вы стоите на краю. Я физически напрягаюсь: поддержать, если оступитесь, удержать!.. Вам больно в эти минуты? Думаю, да. Большинство из тех, кто Вас знает, считает, что Вы, как никто другой, умеете смотреть на нас сурово. Я и сама так раньше думала. Говорила: „Отец Настоятель как глянет из-под приподнятой недоуменно брови, хочется вытянуться по стойке „смирно!“ и рысью бежать исправляться…“ Только сейчас понимаю: не суровый, а горький у Вас взгляд. Не строгость в нем — боль. Слишком много Вы видите и знаете — про этот мир, про всех про нас. Один знакомый священник однажды пожаловался мне: „За день люди тебе такое расскажут — ночь не спишь, мучаешься, болеешь за них, слезы на глазах…“ У него — слезы, у Вас — этот взгляд.
Это странное чувство — боль за священника, тем более такого, как Вы, Ваше Высокопреподобие. Казалось бы: кто Вы и кто я — мне ли беспокоиться о Вас?.. Но я знаю каждую ноту Вашего голоса, когда Вы служите, я так часто ловлю себя на мысли, что, молясь вслед за Вами, все время нахожусь начеку. Вот дрогнул голос, чуть не хватило дыхания, вот сегодня труднее, чем обычно, Вам подняться с коленей… И тут же кидаюсь к Вам — душой, нежностью, тревогой — помочь…
…Вы ведете нас по жизни, каждый день, в каждой священнической просьбе за наши души отдавая кусочек своей души. Наверное, именно поэтому так страшно во время этой молитвы в алтаре. Откуда-то я знаю: в эти мгновенья Вы открыты и отвечаете перед Господом, просите Создателя за всех нас — своих духовных детей. Да и не только за нас, наверное, за всех, кто в эту минуту стоит в храме за Вашей спиной. Забрав нашу боль и нашу человеческую грязь, Вы просите Его простить нас, словно ручаясь своей душой, своим именем…»
