Молодой Ленинград. Сборник второй

Глянул вверх, — с еловой лапы холодные снежинки — прямо в рот. У меня над головой — малюсенькая синичка ползает — серенький слепушок. Пю-рю! — и сбила пичужка легкий снежок. А тишина такая, что даже слышно, как она крылышками трепыхнула.

Я обрадовался, думал — тут целая стая разных синиц, всегда они зимой стаей. Веселые они — синицы, глядеть любо.

Да нет, смотрю: один он, слепушок. Отбился видно от своих.

«И не страшно тебе одному?» — думаю.

А он с ветки: — Ци-ци-ци, чш, чш, чш!

Как, дескать, не страшно: тайга ведь, глушь.

И вот захотелось мне с ним по-синичьему поговорить.

Кончик языка к зубам прижал, губы чуть приоткрыл, — совсем как у него получилось:

— Ци-ци-ци, чш, чш!

Обрадовался слепушок, перепорхнул ко мне поближе. Повис на ветке, поглядывает на меня одним глазком. Кувырк — пониже, и опять поглядывает.

Я тихонько ему:

— Ци-ци-ци!!

— Тью, тью, тью! — слепушок в ответ.

Я — опять. А сам стою, шелохнуться боюсь: спугнешь. А потом возьми да и попробуй: — Тью, тью, тью! — Я так понял, что слепушок, наверно, этой своей трелькой меня к себе приглашает. А я его позвал к себе.

Он — порх — и прямо ко мне на воротник.

Слетел, повозился в меху, да в самое ухо мне как засвистит: Тью, тью — тью-у! Оглушил прямо!

«Ах, ты, — думаю, — милый ты мой! — А у самого в ухе звенит. — Горошинка вроде у тебя в горлышке. И что ты просишь у меня так звонко?»

Осторожно руку поднял: хотел слепушка погладить.

И спугнул: он опять от меня на ветку.

Вспорхнул, а не улетает.

Я ему: — Ци-ци-ци, чш, чш!

Отвечает.

Я думаю: «Еще разок попробую трелькой, как он мне на ухо. Может это у них, и правда, самые добрые слова».

Стараюсь побархатистей свистеть. И ведь вышло:

— Тью-тью-тью-у! — с горошком.

Он и слетел. Полное, значит, доверие ко мне почувствовал. Воротник у меня большой, на грудь опускается. И, видно, крошки в нем застряли, когда хлеб я ел: слепушок клювиком там что-то собирает. Я уж только глазами на него кошусь — как бы опять не спугнуть. А разговор с ним ведем — самый задушевный разговор: он мне шепчет: — Чш, чш! — а я ему: — Тью-тью-тью! — и тихонько так напеваю. И он мне, вижу, рад, а я ему — еще того больше.

Уши у меня замерзли. Стал я осторожно шапку поглубже напяливать. А слепушку сказать хотел, по-синичьему — не бойся, мол. Да забылся, и вышло у меня совсем не так, как хотел:

— Не бойся, — говорю ему по-человечьему, — я не трону!

Тут мой слепушок — на елку: слов-то моих он не понял.

— Ци-ци-ци… Тью!

И улетел.

Больше уж не пришлось мне с ним беседовать по душам. Вздумал было я идти за ним, но увидел лося под горой. Поляну зверь переходил, и можно мне было перехватить его на краю ельника. Тут я и про слепушка сразу забыл.

А так думается мне: и с птицами самые задушевные разговоры вести можно. Терпенье только надо.

СТИХОТВОРЕНИЯ

Александр АндреевЛЮБОВЬ

Я солнце спросил, что ты любишь на свете.Скажи мне, гордишься ты чем, золотое?И солнечный луч мне весенний ответил:— Люблю и горжусь я моею землею.Я землю спросил, всю в зеленом уборе,Что любишь и чем ты гордишься от века?Ответило нивы широкое море:— Люблю человека, горжусь человеком.Скажите мне, люди, в чем гордость и слава,Любовь и величие всех поколений?И голос народов гремит величаво:                                                     — Л е н и н!

Игорь РинкТОВАРИЩ СТАЛИН ПРИКАЗАЛ