Молодой лес

Открыть ей правду? Ведь я должен ей рассказать обо всем. Между нами все должно быть чистое, ясное. Мы не имели права ничем отягощать наше будущее, даже если оно длилось бы всего один день.

Но как сказать ей правду о письмах, если я сам тяжело переживаю эту правду и болезненно воспринимаю? Я не способен ни на какие выдумки. Начну так, будто письма ей написал действительно я. Придется притворяться.

— Ты боишься, поэтому уничтожила мои письма?

— Не смогла, Бора! Несмотря на риск, не могла на это решиться. Берегу их, чтобы они радовали меня и мучили. Разве я могу отказаться от такого счастья? Не знаю, где их прятать: ношу с собой. Мне кажется, что все время кто-то на меня смотрит. Но я никогда никому не выдам их, чем бы мне это ни угрожало. Даже тот листок из книжки берегу, словно и он написан твоей рукой. Для меня и он — твое письмо. А разве не так? Есть ли в нем что-нибудь, что не было бы твоим и моим? Разве Бальзак мог бы упрекнуть нас за то, что мы этот листок у него украли?

После того что я узнал, меня уже ничто не могло удивить, даже и это сообщение о письме Бальзака, которое вместо меня чья-то рука вырвала из книги, подписала моим именем и передала Весне, вероятно, таким же способом, каким дала и мне от ее имени с «ее» припиской. Я тоже, как и она «мои», храню все «ее» письма. Они слишком глубоко врезались в мое сознание, чтобы я мог так легко примириться с тем, что узнал, и уничтожить их.

— Извини, но случилось так, что должен был воспользоваться Бальзаком. У меня не было времени. Глухой торопился.

— Для меня этот лист — твое письмо. Но больше мне не пиши. Не надо. Я не имею права на твои письма. Я не осмеливаюсь писать тебе. А за тебя, Бора, боюсь. Мне кажется, все узнали бы об этом.

— Все письма тебе передал Глухой?

— Конечно. А ты ни с кем другим не передавал?

— Нет. Просто так спрашиваю. Ты сохранила их? И листок из Бальзака?

— Все три.

— Хорошо, если бы ты их сожгла.

— Конечно лучше, чем хранить, но я не могу. Неужели снова надо повторять, что они для меня значат, сколько раз я их перечитывала, сколько с ними разговариваю, как им радуюсь. Прошу, не пиши мне больше, но я буду несчастна, если ты меня послушаешь.

— Я буду писать тебе, Весна. Гораздо чаще, чем до сих пор.

— И я буду тебе писать. Конечно буду. Только бы какое не затерялось.

— Мы должны быть благодарны Глухому, Весна.

— Есть за что, Бора. Он так много делает для нас. Не будь его, мы бы так и не знали друг о друге.

— Не было бы у тебя и писем.

— Да, трудно бы было. А может, ты нашел бы какого другого верного человека. Хотя не так много таких умных и близких товарищей. Как он рассказывает!

— А знаешь, Весна, как пишет!

— Он тоже ведет дневник?

— Нет, пишет только письма.

— Девушке?

— Да, да, девушке. Только не своей. Он… пишет нам.

— Нам? Это как же?

Она и не догадывалась, что я хочу ей рассказать. Но момент был самый подходящий, отступать было поздно.

— Я и сам этого не понимаю, но пишет он. Все полученные тобой письма написал Глухой. Разве ты ничего не заметила в почерке?

— Это не мешает. Почерк не имеет значения. Ты диктуешь, а он пишет? А я не решаюсь при нем распечатать письмо, чтобы он чего не прочел. Значит, он их знает наизусть.

— Лучше, чем ты и я. Речь идет не о диктовке. Несколько минут назад и я ошибался, как и ты. Письма, которые ты получала, составлял Глухой. Я не знал об этом. Я тоже получил два твоих и одно из книги Бальзака. Глухой, как видишь, объединил наши роли и писал от твоего и моего имени.

Весна вздрогнула и отняла руку. Мы остановились.

— Ты шутишь, Бора? — спросила она, испуганно глядя на меня.

— Нет, Весна, шутил Глухой. А может быть, и не шутил…

— Нет, нет, это твои письма, не отказывайся. И я их не отдам. Ты пошутил, Бора, не так ли? Пошутил? Скажи, что это так! — Она снова прижалась ко мне. Я почувствовал, как она беспокойно задрожала.

— Это твои письма, только твои. Ты их диктовал, а он писал. Скажи, что это так.

— Но, Весна… А те, что я получил от тебя, твои?

— Я тебе не писала.

— Они должны быть твоими. Признайся, что твои. — Теперь наши роли переменились. — Ты диктовала, а Глухой писал. Значит, твои?

— Дай мне их прочесть.

— Прочтем их вместе.

— Тогда они наши. Все наши.

— Наши, Весна. Но что-то надо оставить и Глухому. Есть люди, которые могут читать чужие мысли.

Мои слова о чтении чужих мыслей словно все разъяснили. Весна их восприняла как непреложные истины, которые таят в себе загадку, связанную с нашими письмами. Ее слова уже не были проникнуты страхом, она не дрожала от страха. Я больше ничего не говорил девушке не только потому, что хотел ей дать успокоиться, но и потому, что и сам поверил, будто эти письма наши. Ведь они отражают наши чувства, они возникли в наших сердцах, в них нет ничего чужого, и их достоинство заключается именно в том, как они появились. Я уверен, что эти письма — правдивое отражение наших мыслей и чувств, и мы сами именно так бы их и написали.