Моральное сознание и коммуникативное действие

Началом теории социального действия считается известная работа Миллера, Галантера и Прибрама «Планы и структура поведения» (1960). Можно привести характерный пример анализа «мотивированного» поведения: когда я замерз, то встал из-за письменного стола и включил отопление. Здесь речь идет о взаимосвязи двух событий: понижения температуры, сопровождающегося ощущением холода, и включения отопления. На самом деле это видимость объяснения, так как человек хочет быть в тепле. Это самоочевидное допущение тем не менее существенно, так как обнаруживает несходство в объяснении человеческих поступков и движения вещей. Если мотивы в первом случае совершенно уместны, то никто не приписывает (после распада аристотелевской парадигмы) стремлений и намерений, желаний и влечений природным объектам. Причина как бы позади явления, она то, что «подталкивает»; напротив, мотив и цель — впереди. Они определяют поступки людей как такое несуществующее, которое тем не менее оказывается иногда более действенным, чем наличное бытие. Этот пример существен и для демонстрации отличия объяснения мотива от герменевтического понимания смысла. Сложные культурные действия требуют отсылки к специфическим для того или иного общества нормам и верованиям, однако существуют такие поступки, которые характерны для любого человеческого организма, так как характеризуют стимулированное поведение. Целерациональность здесь задается как адаптация в рамках отношения «стимул—реакция». Если применить это объяснение к отдаленным историческим эпохам, к другой культуре, то оно, вероятно, также потребовало бы герменевтического понимания, ибо, наверное, нет ни одной потребности, которую бы человек не «сублимировал» в культурный акт. Бихевористы не отрицают интенциональности человеческих поступков, но считают вполне достаточным описать их в терминах поведения по схеме «стимул—реакция».