Морские люди. В двух частях (СИ)

В тени носовой орудийной башни сидел и ухмылялся раздетый до пояса босой матрос Гоча Силагадзе. Плечи его лоснились от пота, обросшая черными волосами спина покраснела. В руках Гоча держал свайку - острый штырь типа толстого шила, ее используют для заделки оплетки кранцев. Рядом сидел Коняшка. О, новичок тоже был бос. Тяжелые башмаки из толстой буйволиной кожи этот неженка снял, поверх них разложил вывернутые наизнанку носки. Загар еще не трогал хиленькие плечики, на бледной узкой груди краснела горстка прыщей. Далеко не атлет, он проигрывал рядом с пышущим здоровьем Гочей.

Вот голубчики-курепчики! Ишь, расселись как у тещи на блинах. Нет на них старпома, тот прописал бы обоим соленую ижу. Анафемское отродье, а первогодок-то, первогодок курорт себе устроил. Еще бы сигарету в зубы взял. Зверев рассвирепел:

-Сейчас же обуйся! Службы еще не нюхал, а уже вовсю борзеешь, салага. Вот я тебе покажу. И робу надень.

Игорь испуганно перевел взгляд на Гочу. Тот при словах Зверева поморщился, еле уловимым кивком дал понять, чтобы тот сбавил обороты. Если требовать по справедливости, то и Гоча тоже одет не по форме, зачем придираться к человеку. Вечно этот Зверев выделывается, какой-то мутный парень, нехороший.

-Иди лучше сюда поближе, посиди с нами. Вот послушай, о чем Конев рассказывает, очень интересно.

Силагадзе повернулся к напарнику, успокаивающе положил руку на плечо:

-Дорогой, рассказывай пожалуйста дальше.

-А что рассказывать? Жил человек, писал музыку, умер...

Зверев снова набычился:

-Ты давай без этих... Понял?

Конев пропустил его слова без внимания, посмотрел вокруг, помолчал и продолжил:

-Поздний барокко. Изумительнейшие по красоте звучания скрипичные концерты. Знаешь, Гоча, вообще-то Антонио Вивальди, так его звали, был священником, аббатом, его так и называли все на родине - рыжий аббат, хотя по национальности он итальянец, они же все черноволосые. Талантище! Скрипач, композитор, дирижер. Он руководил оркестром в Венецианской консерватории. Конец шестнадцатого-начало семнадцатого веков, время, когда, как говорила Юнна Мориц, был расслаблен шнурок на корсете классической схемы, чтобы свободней гулял ветерок вариаций на вечные темы. Сам Иоганн Себастьян Бах учился пониманию самоценности человеческого бытия на произведениях Вивальди. Это о чем-то говорит вам?

Конев задумчиво потер лоб. Виктор во все глаза смотрел на него. Вот это да, как ловко шпарит парень, с невольным уважением подумал он, но тут же скривился. Подумаешь, начитался, где-то нахватался чего другие не знают и сидит, корчит из себя сильно умного профессора.

-А кто такая эта Юнна Мориц? Тоже, наверное, музыка-антка из скрипачей?

-Да ладно тебе, Витька, цепляться. Знает он все прекрасно.

-Нет, не музыкант, это великая поэтесса Анна Пинхусовна Мориц, как она себя однажды назвала, "поэтка". Родилась в Киеве в тридцать седьмом. А вот тоже очень интересная судьба. Я потом когда-нибудь обязательно расскажу о ней, она того стоит. Ее в университет не принимали, на факультет журналистики, говорили, что неспособная. А сейчас ее стихи печатают на разных языках планеты. Да, еще, было время, Анну Мориц за границу не пускали на проведение конференций по ее же поэзии. Еврейка, сбежать могла.

Зверев хотел было влепить этому выскочке и зазнайке из молодых что-нибудь обидное, но ничего не придумал и решил пока промолчать. Между тем Конев продолжал, шестым чувством угадав, что верит ему только Гоча и обращаясь лишь к нему:

-И вот в нашем училище, между прочим, музыкальном, но и в нем старинную музыку почему-то не преподавали, вдруг решили поставить концерт из произведений композиторов средних веков. А потом, когда увидели, что ученикам понравилось, стали проводить вечера старинной музыки. Я чуть не плясал от радости. Мне доверяли вести соло на скрипке. Представляешь, тишина, ты берешь смычок - у Антонио Вивальди установлено трехчастное строение концерта - быстро-медленно-быстро, ты первую и третью части ведешь живо, с огоньком, фортиссимо! Во второй части таешь, прямо тонешь в звуках. Эффект от тех вечеров был поразительнейший. Зал всегда набивался до отказа, до предела. Я думаю, среди слушателей были не только музыканты. И теперь понимаю почему. Человеку свойственно наслаждаться прекрасным, это его великое благо. Отсюда и тяга к классической музыке вообще. Господство яркой, полновесной звучности таково, что оно забирает тебя без остатка. Во всяком случае, когда я играл, я дрожал от восторга. В словах передать это трудно, даже невозможно.

Он замолчал. Гоча с сожалением произнес:

-Перед службой, помню, в наш город Гудауты приезжал ансамбль старинной музыки. Вот название забыл, хоть убей меня, все равно не вспомню. Музыканты были в белых чулках, в париках выступали. У них и инструменты были старинные, даже был небольшой клавесин, такой, на пианино похожий.