Muse. Electrify my life. Биография хедлайнеров британского рока

Во французской студии у нас не было телевидения, только Интернет. Так что мы слушали интернет-радио – это очень интересно, потому что мы слушали радио из Индии, Ирана или таких мест, о которых и не знали раньше. Мы немало времени потратили, слушая и пропуская через себя другую музыку. Когда я жил на севере Италии, я познакомился со скрипачом по имени Мауро, и тот познакомил меня с южноитальянской музыкой XIX и XX веков, этакой смесью ближневосточной и западной музыки, и мне это показалось интересной концепцией. Когда люди слышат Эннио Морриконе, первая ассоциация у них – Клинт Иствуд, стреляющий из пистолета, и у меня тоже так было, но я понял, что южноитальянская музыка напоминает нам о пустынях. Я нашел это интересным – не только потому, что тогда происходило в мире, – и это была одна из новых вещей, которые я узнал.

Думаю, южноевропейские элементы определенно появились в нашей музыке потому, что мы жили во Франции и ездили туда-сюда – до моего дома в Италии было лишь несколько часов езды. Три последние песни на альбоме точно бы не появились, если бы мы там не жили. А еще жара, мы впервые в жизни работали в солнечной стране, это совершенно другой опыт. Ну а поездка в Нью-Йорк стала противоположным опытом. Если бы мы остались во Франции и закончили альбом там, у нас бы определенно вышел настоящий прог. Песни вроде Knights Of Cydonia были бы длиной минут двадцать. Поездка в Нью-Йорк почему-то заставила нас, что называется, подтянуться, и в музыке стало больше грува. В песнях вроде Starlight, Supermassive Black Hole и Synthetic Dreams [на альбоме вышла под названием Map Of The Problematique] был совсем другой грув, они радикально изменились, когда мы приехали в Нью-Йорк; не знаю, может быть, это все из-за атмосферы города или еще чего-то такого. Контраст получился отличный, потому что, если честно, из-за изоляции мы уже начинали потихоньку лезть на стенку. Это было важно, потому что мы смогли усвоить новые веяния и удалиться подальше от своего прошлого и каких-либо ожиданий; все необычные элементы были придуманы в Миравале, но вот основная запись проходила в Нью-Йорке. Вокруг кружил дух Хендрикса, а однажды Боуи зашел к нам поздороваться. Это было как-то связано с пятидесятым чего-то-там Джона Леннона, он зашел, и нам было очень приятно получить одобряющий кивок от старика. У нас была запланирована партия шейкера и акустическая партия, но мы подумали, что раз уж он пришел послушать, то просить его что-нибудь сыграть будет немного дурным тоном.

Вы начали альбом с Take A Bow, чтобы обозначить своеобразный переход от Absolution?

Поначалу мы хотели этой песней заканчивать альбом, но потом решили, что будет хорошо начать с самой пафосной и навороченной вещи, которую мы сделали, как с текстовой, так и с музыкальной точки зрения. Песня просто нарастает от начала до конца, а заканчивается, как по мне, смешной кульминацией. Это словно концовка – потом нам легко оказалось перейти к чему-нибудь другому, потому что в какой-то мере это заключение прошлого альбома. Есть определенные элементы, на которые повлияли идентификационные карточки и прочее подобное, и, конечно же, это связывается с книгой Откровения. В песне говорится о времени, когда люди ничего не смогут купить, не имея номера, или даже не смогут существовать без номера. Вся вот эта история с идентификационными картами задает настроение: вместо того, чтобы звать тебя на собеседование, они просто возьмут у тебя карточку. Они получат твою медицинскую историю, финансовую историю и вот это все. Возвращаясь к песне – это одна из причин, по которой ад поднимется на землю, как говорится в Откровении, но эта песня адресована тем, кто наверху – тем, кто заключает сделки по оружию, энергии, фармакологии…

На альбоме поднимаются темы войны, смерти, восстания, лжи, сражений, злого рока…