Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

Мелихов родился в 1947 году, он доктор физико-математических наук. Работал журналистом, входил в состав редколлегии петербургского литературного журнала «Нева», а кроме того, зарекомендовал себя как критик и писатель. «Изгнание из Эдема», получившее Набоковскую премию Санкт-Петербургского союза писателей, – вымышленная автобиография писателя-еврея, носящего звучную фамилию Каценеленбоген. Герой, сын отца-еврея и русской матери, ранние годы жизни, пришедшиеся на позднесталинскую эпоху, провел в Казахстане, на пограничной территории между Россией и Средней Азией. Критик А. С. Нем-зер презрительно суммирует все разнообразное содержание книги как «“еврейский вопрос”, а равно проблемы наций, творчества, индивида и социума, воспитания, демократии, младых поколений, рынка, совка, пола, потолка и совмещенного санузла» [Немзер 1998].

Текст начинается с непростого вопроса. «Скажите, – вопрошает нарратор, – можно ли жить с фамилией Каценеленбоген?» [Мелихов 1994: 3]. Имя, громко произнесенное у «канцелярского окошечка… государственного левиафана», производит тот же эффект, что и слово «сифилис», поскольку «Каценеленбоген» синонимично с «ев…». Нарратор отмечает: проще «плюнуть самому себе в лицо», чем прочитать это слово. Разумеется, именно это-то Мелихов и заставляет нас сделать: прочитать слово «еврей» в подзаголовке «Исповедь еврея». Действительно, в одной рецензии на творчество Мелихова, опубликованной в 2000 году, отмечено, что, когда повесть была опубликована в 1994-м, подзаголовок «Исповедь еврея» все еще скреб по нервам. Читатель как бы оказывается замешан в скандале, который вызывает само слово «еврей», зараженное болезнью и причастное к преступлению, в котором сознается персонаж.

В рецензии Немзера также отмечено сходство между текстом Мелихова и его постсоветским читателем, который более не верит в политические авторитеты и авторитет культуры. Произведение и читатель прекрасно подходят друг другу, потому что злобная меланхоличная и брюзгливая публика взыскует именно таких иронических, безответственных, бесформенных, усталых и анемичных текстов, которые Мелихов ей и предлагает. И текст, и читатель страдают от одного и того же постсоветского недуга: любви, ненависти и тоски, то направленных против внешнего мира, то обращенных на себя. Это такая форма ностальгии, отягощенная амбивалентностью меланхолии; ностальгии, несущей в себе рану.

В «Изгнании из Эдема» меланхолию у героя вызывает антисемитизм. У антисемитизма в руках – всепроникающий рентгеновский луч, выявляющий истину, лежащую под профессиональной лояльностью ассимилированного еврея; его внутренний мир всегда под подозрением. Призывы к ассимиляции и взгляд «рентгена» заставляют героя уничтожить собственное наследие. Эти мемуары о воспоминании одновременно посвящены и преднамеренному уничтожению памяти. Герой описывает, как его отец-еврей все глубже и глубже погружался в реку забвения, пока кровь не пошла из ушей, чтобы потом «взмахнуть перед потомками… клоком пейсов какого-то неведомого Рувима». Всепоглощающее стремление сына стать «своим» заставляет его уничтожать спасенные отцом обрывки памяти. Обиженный насмешками одноклассников над его рассказами о дяде Мойше и дяде Зяме, он как бы топит свои воспоминания и признает, что у старого облупленного ночного горшка больше шансов всплыть на поверхность памяти, чем у папиной родни. Нарратор описывает этот процесс как борьбу не на жизнь, а на смерть: «если бы я позволил ему хоть раз всплыть на поверхность – на дно пришлось бы отправляться мне». В ходе домашнего повторения официальной советской кампании «деевреизации» сын убивает все отцовские воспоминания, превращая отца «в человека без детских игр и дружков, без братьев и сестер, без первых драгоценных игр и воспоминаний» [Мелихов 1994: 21].

Насилие в детстве не проходит без последствий для взрослого: в зрелые годы сложившийся у героя образ прошлого предков представляет собой абсурдно-фрагментарную мозаику: