Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

в советских трудах о войне массовое истребление евреев никогда не отрицали, однако и в официальных документах, и в творческом переосмыслении память о еврейской катастрофе погребена под общей советской трагедией, и тем самым стерто то самое различие, которое лежало в основе нацистской борьбы за расовую чистоту [Weiner 2001:231–232].

Гительман в «Горьком наследии» характеризует основной отклик советской историографии на холокост не как полное отсутствие упоминаний, а, скорее, как недостаточный упор и как более универсализированную интерпретацию. В советской трактовке уничтожение евреев воспринималось как «часть более общего явления… следствие фашистского расизма» [Gitelman 1997: 18]. Да, безусловно, по ходу операции «Барбаросса» и славяне тоже становились жертвами фашистского расизма.

То, что в СССР не была увековечена память евреев, погибших в холокосте, можно рассматривать и как часть общего пренебрежительного отношения к жертвам войны. В СССР не увековечили память миллионов непогребенных фронтовиков, погибших в годы войны [Тумаркин 1994: 12]. В советском нарративе о войне – это явственно чувствовалось в ходе празднования 65-й годовщины Великой Победы в мае 2010 года – подчеркиваются «беспрецедентные» страдания всего советского народа: это цена, которая была заплачена за беспрецедентное поражение нацистов[163]. Одна величина – величина победы – оправдывает другую: непризнанную боль.

В немногочисленных научных работах, посвященных теме холокоста в советской литературе, подчеркивается отсутствие в ней еврея[164]. Твердое убеждение, что в СССР холокост игнорировали, повлияло на прочтение и толкование советских художественных произведений на эту тему. Решительное осуждение советской политики по стиранию еврейских имен из военных анналов, вкупе с общим пренебрежительным отношением к литературе того периода, привело к одному непреднамеренному следствию. Отклики советских литераторов на уничтожение евреев остаются по большому счету неисследованной территорией. В немногих существующих работах прежде всего проводится мысль об отказе советской власти признать особый статус еврейской трагедии. В своей знаменательной книге «Формовка советского писателя» Добренко пишет: «Стоит в полной мере осознать удивительный, в сущности, факт: всякий раз попытки историзации советской литературы завершались утерей объекта» [Добренко 1999: 7]. Аргументация Добренко касательно отсутствия работ по советской литературе особенно актуальна для разговора про советскую литературу о нацистском геноциде.