Мы с тобой. Дневник любви

— Как хорошо! Мне кажется — это правда. Откуда вы это берёте?

— Из своего опыта: я в молодости давным-давно влюбился и всё лучшее на земле собиралось к ней. А когда она исчезла, то всё собранное в ней стало обратно становиться на свои места: какой-нибудь заячий следок, голубеющий на белом снегу, отчего он стал мне прекрасен? Оттого, что пришёл сюда от неё. Или звук шмеля на цветке ранней ивы, или северный свет, или южное море, и всё на свете, всё было из неё и всё прекрасно.

А теперь я буду служить вам, и всё, что вышло тогда от неё, собирать обратно в этот сосуд. Я буду делать это Вниманьем.

Она молчала. Я посмотрел: она свернулась собачкой в углу дивана, поджав ноги, стала маленьким комочком — не женщина, а дорогой мой ребёнок. Глаза большие сияли радостно, и щёки горели.

Вечерело. Я примостился рядом и слушал, как билось её сердце.

— Подождём! — сказала она. И я послушался, и мы стали вместо того обмениваться словами. Но слова эти рождались на той же почве, как будто в душе было два выхода: через жизнь и через мысль.

Я:

— А может быть, люди научатся управлять этой силой?

Она:

— Об этом есть ещё у Шекспира: любовь Ромео и Джульетты примирила два враждующие рода.

Я:

— Женщине дана такая сила и такая власть над людьми, больше которой на земле нет ничего. И как же глупо она силу эту растрачивает!

Она:

— В мире до тех пор счастья не будет, а только война, пока не научится женщина управлять своей силой.

Я:

— А может быть, обычную женскую уклончивость, это ваше «подождём», и надо понимать как начало этой силы в действии?

— Так долго длиться это не может! — ответила она.

И вот как радостно, и вот как мучительно страшно, как бы нам не попасть в руки Кащея. Надо освободить её от «долгов» и, если бы это возможно было, самому бы за долги заплатить. Как? — Не знаю. Я не знаю, когда это будет и как именно совершится, только знаю, что это будет как свет: тихий свет придёт, и мы что-то вместе поймём, и вдруг бросимся друг ко другу, и навсегда.

...После того мне стало так, будто я кругом открыл всю её душу и она мне стала как своя душа. Когда она ушла — ко мне вернулось спокойствие, смешно было вспоминать о «торфе», и я отлично уснул.

Встал бодрым и сильным. Надо честно отнестись всерьёз к простейшему. Как будто солнечный луч пронизал мне сейчас эту паутину, и я должен во всём разобраться до конца. Буду читать письма Олега.

Необходимым условием стало решение: до тех пор, пока она не войдёт ко мне в дом мой, — ничего. Пусть это обещание соберёт мою силу в сторону достижения цели — быть настоящим и единственным мужем этой женщины. Вся моя, в моём доме, и я весь её: и хозяин, и работник.

Ей встретился на улице друг её Птицын, и она ему по-дружески рассказала о всём, что с нею происходит...

— Всё выйдет само собой, и не нужно придумывать себе заранее препятствия, — сказал Птицын. — Наверно, он долго сидел на цепи, теперь сорвался, — так пусть покажет себя. В этом движении и есть сущность любви.

Мне понравилось птицынское сравнение меня с собакой, но только себя я чувствую не цепной, а охотничьей собакой, собакой на стойке.

Вот она стоит вся в готовности, сдерживая страсть в монументальной неподвижности. Так и стоит монументом с поджатой одной лапой, чтобы этой свободной приготовленной лапой птицу поймать. Но она умная охотничья собака, готовая прыгнуть, и в то же время знает, что птицу поймает не она, а выстрел стоящего за её спиной охотника.

И вот мне теперь, как я себя чувствую, моё дело быть собранным, и готовым поймать, и сделать вечностью пролетающий миг жизни.

...А совершит это всё стоящий за мной Охотник.

Думаю теперь, что слова «большой» и «маленький» таят в себе какую-то не только количественную, но моральную сущность. Так бывает, когда от маленького дела переходишь к большому, то являются на помощь не свои, известные, взвешенные, измеренные силы, а неведомые, непрошеные, не требующие труда твоего и печали, и тогда чувствуешь на своей утлой лодочке под собой несущую тебя большую океанскую волну.

Да, конечно, под лодочкой океан, а в человеческой жизни, в большом деле, — когда ты на него станешь, — весь человеческий род от сотворения мира становится на твою сторону и, вызывая на бой тёмные силы, открывает священную войну за тебя самого.

Она так презирает быт, так слаба в борьбе, что я не могу себе вообразить её любящей, если придётся столкнуться даже с одной Аксюшей... Я боюсь её: ей это станет противно! Без настоящей любви — невозможно!

Она очень похудела на моих глазах. Худеть можно и от одного ущемления девственной гордыни, и мало ли от чего, и это вовсе ничего не говорит о любви...

— Ну, — сказала она, — конечно, надо сделать так, чтобы другие от нас меньше страдали, но если жизнь скажет своё слово, что надо...

— Если будет надо, я возьму вашу руку, выйду из своего дома и больше не вернусь. Я это могу.

Самое большое, что я до сих пор получал от В., — это свобода «физического» отношения к женщине, то есть при духовном сближении стыд исчезает и, главное, уничтожается грань между духовным и физическим.