Мы с тобой. Дневник любви

Вечером у матери она читала мне стихи с таким выражением, с такой любовью, и так была она при этом прекрасна, что «практические соображения» этих дней (устроиться жить с ней под одной крышей) вдруг явились передо мной во всём своём ничтожестве. Я просто струсил за себя. Но мало-помалу преодолел себя и уж начал было пьянеть от поэзии, парить в музыкальном тумане, как вдруг в дверь постучались и вошёл доктор Раттай^[14].

Вспоминаю, как она «вытаскивала» меня с предупреждением, с назиданием и мало-помалу заставила меня поумнеть, заставила поверить в большую любовь.

Так же точно она сама преобразила своего мальчика Олега. Эта требовательность к настоящему чувству есть её основная черта. Вторая черта, чтоб в поступках быть всегда «по-своему», это вера в право жить и думать по-своему и не спрашивать у других. И ещё: прямота в борьбе за любовь и точное знание, где кончается большое и начинается малое: лукавство, дипломатия и т.п. И ещё: она женщина без перегородок: все отделы её существа постоянно находятся в обмене. Редчайшее в женщине гармоническое сочетание религиозности, просвещённости и натуры. И ещё самое главное то, о чём сказано в моём рассказе «Художник», — это её любовь изображена.

Итак, если я посмею, то через неё причащусь на эту любовь.

Свиданье у Третьяковской галереи: дома нельзя — Аксюша... Брезгует атмосферой Аксюши и не хочет идти в мою квартиру.

16 марта.

Во второй половине дня Павловна приехала «лечиться» в Москву. Остроумный выход: под предлогом болезни явиться и всё расстроить. Собрались сыновья — диккенсовская картина!

Самое страшное в том, что В. до того измучена жизнью, что боишься нагружать на неё пошлость в столь огромной дозе, — боюсь, что не вынесет она пошлости. Мелькнула страшная роковая безысходность.

Лёва кричал на меня в своём безумии, что «жёнку» мою посадят, а с меня ордена снимут. Это было так непереносимо больно и ужасно, что во мне что-то оборвалось навсегда.

Позвал к себе Петю, который мучится над тем, являться ли ему в военкомат. Я и начал с этого, и Петя мне сказал, что воевать не хочет, что его товарищ убил финна и бородка мёртвого человека, торчащая из снега, осталась у него в глазах и его преследует.

— А я бы с ума сошёл от бородки, — сказал Петя.

— Петя, — сказал я, — у меня создаётся трудное положение.

Молчит.

— Хочешь, расскажу?

— Нет.

— Может кончиться бородкой финна.

Молчит.

— Ну?

— Решайте сами.

Я понял, что дружба наша в этот момент окончилась. С Лёвой и говорить нечего. Итак, единственная опора — В.: она как надежда.

17 марта.

Чувство такое, словно с тебя живого сдирают шкуру. Зашёл к Е. П., разговорились, и оказалось, что она согласна теперь на мою жизнь с В.

— Прощай, — сказала она.

— Здравствуй! — ответил я. И мы крепко поцеловались.

Однако к вечеру выяснилось, что и Аксюша имеет претензии на комнату, и Павловна, и Петя, и нам с В. надо идти вон, — что я гол как сокол.

18 марта.

Ночь опять мало спал. Но утром почему-то встал с мирным настроением, хорошо поговорил с Аксюшей и с Павловной и почувствовал, что если в этом тоне действовать, то всё можно устроить по-хорошему. В 12 встретился с В. в Третьяковке, и пошли обедать в ресторан. Историю вчерашней борьбы я ей передал, как было: то есть что я, услышав из уст Лёвы угрозу ей, бросился на колени умолять Е. П. о прощении, чтоб отпустила меня. Вся история потрясла её.

Весна приостановилась. — 10°. Е. П. утром встретилась в коридоре и, увидев меня, зарыдала, и долго мы с Аксюшей не могли её унять. От жалости В. закрывается туманом, и её чувствуешь вроде как бы категорический императив: «Надо!» — и больше ничего.

Глава 12 Жалость

Вчера она сказала:

— Если мне придётся от вас уйти, то я вернусь к мужу, для себя жизнь кончится, а он будет счастлив.

— Какое же может быть ему счастье? — подивился я.

— Он иногда говорил: «Мне хорошо, плохо только, что тебе не так, как мне...» А вы куда, если мы расстанемся?

— Не знаю, — ответил я, — занимался охотой, потом автомобилем... Наверно, займусь самолётом!

— Вот вы где-то написали, — сказала она, — как страдает глухарь в своей любовной песне, и потом сказали, что все животные переживают любовь как страданье; только человек сделал из любви себе удовольствие. Теперь по себе можно понять, какое это «удовольствие».

— Не все же, — ответил я, — не одни муки, есть и сладость.

— Мало у нас сладости было, — сказала она.

В сущности она, всё она платит и по моим долгам!

— Так вот, — сказала она, — если мы решили жить вместе...

Я глаза вытаращил:

— Да разве вы не решились?

— Нет, у меня решено, я же сказала вам, что у меня решено и всё кончено.

Значит, обмолвилась...

Без сомнения, она мучается, колеблется, страдает и в то же время однажды что-то поняла (что можно перейти через долги), и это стало у неё категорическим императивом.

Её письмо в эти дни: