Мы с тобой. Дневник любви

— Раскрыть корни желания «быть как все хорошие люди» из твоего рассказа «Художник». А то люди после нас могут этих слов твоих не понять: «Зачем вам быть как все, — скажут они, — если вы же сами всю жизнь только и делали, что стремились к небывалому и то, что у всех, разрушали?»

Я понял её и ответил:

— Я тоже никогда не расстаюсь с большой любовью к тебе, когда целую твои колени.

Это было тому назад недели две, когда в лесу оставалось ещё много снега. Случилось как-то зимой, по лесной опушке, глубоко осаживая рыхлый снег, прошёл, наверное, с большим трудом человек. Эти следы сильно расширились при таянии снега, после того, как весь снег вокруг растаял, оледенения огромные остались — тумбочки по всей опушке леса.

Следы гигантского человека ещё стояли по всей опушке, когда уж и бабочка-лимонница зашевелилась под старой листвой, когда прилетели трясогузка и зяблик. Одна трясогузка даже уселась на след и с одной ледяной тумбочки перелетела на другую.

— А сам-то человек, может быть, и умер давно?

— Очень может быть, — ответила Л., — сам человек, умер или жив, в том и другом случае не знает ничего о своих следах и не интересуется ими.

— Вот, — сказал я, — только тем писатель отличается от всех, что интересуется своими следами.

Глава 16 Непроторённый путь

После утреннего большого подъёма любви Л. стала мне как будто беременной, и я водил её под руку осторожно с редкими словами.

Мы шли по берёзовой роще, нам мешали сучки под ногами и неосторожные слова, как сучки, и раз я даже чуть-чуть не упал. А то было она покачнулась на мостике из бревна, и я успел поддержать её. Путь наш был непроторённый, не дорожками...

Зимними морозами убило все сады, и вот когда всё вокруг зеленеет, наша деревня стоит в неодетых чёрных садах.

На опушке, в не закрытой зеленью сухой листве, в солнечных лучах сверкнула сороконожка и, живая, быстрая, понеслась с листка на листок, то скрываясь, то снова сверкая.

— Сороконожка и та сверкает, — сказала Л., — а я почему-то должна всю жизнь ходить в сером среди серых людей.

Наша работа над дневниками в полном ходу, и материалы притекают по трём руслам: 1) Большой дневник как форма нашей идеи. 2) Рассказы «Фацелия» и 3) Календарь.

Приехала к нам жить Наталья Аркадьевна (тёща). Встреча матери с дочерью вышла хорошая, и я был очень доволен, потому что я же всё устроил.

Не люблю дачников за то, что они живут так, будто природа существует только для их здоровья. Но если Лялина мать ждёт тепла и зелёной травы, то совсем другое дело: столько перестрадав, имеет человек право ждать от природы, требовать и бороться за лучшее. Но не только от природы — и от вещей человеческих нужно ждать, чтобы они тоже служили тем, кто настрадался.

Казалось бы, на этой почве и возникло это восстание пролетариев и на этой почве права измученного человека на материальную жизнь создалась эта идея счастья человеческого на земле.

Но почему же идея эта так исказилась, что это «счастье» всякому порядочному человеку стоит как кость поперёк горла?

Наша идея, между прочим, содержит в себе и эту идею насыщения всех голодных и утоления жажды всех страждущих. Только она исходит из глубочайших основ бытия, где совершается всё творчество жизни. А вокруг нас пока ещё торжествует идея покидаемой духом материи.

Наша идея происходит не от нас только, но наше участие в её развитии должно состоять в том, что мы заключим в неё современность, что мы из области философии переведём её в жизнь.

Тёща моя оживает не по дням, а по часам, и это идёт мне в заслугу. Наша жизнь вообще начинает складываться. Мы так начинаем все привыкать друг к другу, что даже угнетённая Н. А. стала петь и шутить. Впервые я в семье, впервые за мною ухаживают, и я впервые по себе, а не по чужому примеру понимаю любовную связь между людьми.

Всё, оказывается, просто, любовь проста как хлеб, а мы, как несытые о пище, мечтаем о любви и принимаем всякую дрянь за любовь.

Л. почти ничего не знает в природе и впервые даже соловья слушает, но она как-то, не зная названий (не интересуясь тем, что это поёт, летит, ползает), чувствует это всё вместе и бывает охвачена чувством. Это оттого, что она вся — внутри себя, человека, и редко выглядывает...

Мы сегодня втроём между клейкими листочками берёз, тополей обошли наш большой круг.

Аксюша к нам приехала из Москвы... рассказывала о расчёте Е. П.: «Вот как расчётлива, что выложила себя как на ладони», — если рассчитывать на пожизненную пенсию, то через год я могу умереть и она останется ни с чем; если же сейчас взять половину, то ей хватит на много лет. И есть полное основание думать, что вся борьба у них идёт за наследство: «Вместе наживали» — и вся ненависть обращена к Ляле как к возможной наследнице.

...И так вот они столько лет жили с примерно бескорыстным человеком и наживали себе корысть, и человек этот ещё жив, а они уже делят вещи его, и страх его физический перед пошлостью они принимают за трусость. И всё это мне приходит как расплата за безбожное «равенство», в котором они росли и воспитывались.