Мы с тобой Дневник любви

Теперь дело: в верхнем из трёх ящиков секретера вы найдёте все дневники, расположенные в порядке Р. В-ем. Просмотрите, не нарушая порядка, поверхностно всё, выберите себе тетрадку и валяйте цветным карандашом (я разрешаю), разделяйте козлищ от овец: уничтожать козлов буду сам, а овец выводите из дневников.

Ах, вот ещё неприятность какая вышла: что я поздно вечером шёл по лестнице с дамой под руку, произвело сенсацию у лифтёрш и дошло до Аксюши. Явилось опасение, что о ночных прогулках донесут в Загорск. Между тем Аксюша (монашка) в борьбе моей за свободу держится стороны моей. Если же Загорск получит то одиозное сведение, то Аксюшина душа сделается ареной борьбы.

— Тогда, — сказала Аксюша, — я буду вынуждена стать на сторону Загорска.

Я объяснил Аксюше, убедился, что она это не из ревности, а действительно из-за страха возможной борьбы...

Ваши письма к матери в бисерном мешочке мне очень дороги. Когда начинаешь мыслью блуждать и потом неверно придумывать, стоит только поглядеть — и эта желаемая и обыкновенная жизнь в священном её выполнении становится заманчивой, и самому начинает хотеться сделать свою поэзию такой же простой и значительной, как жизнь дочери, посвящённая больной и старой матери, и как всё такое настоящее.

12-13 февраля.

Записи в Загорске. Чтобы оградить наш слух от собачьего лая, Веда перед носом Аксюши закрыла кабинетную дверь: Аксюша не поняла, обиделась и так жаловалась мне:

— Если бы эта любовь была духовная, то зачем закрываться? Духовная любовь не стыдится. Нас у о. Н. (старца) было двести девушек, и мы не стыдились друг друга.

— Хорошо, — ответил я, — ты права, духовная любовь не стыдится. Но зачем же духовный человек допускает в сердце подозрение, что раз люди уединяются, значит, там стыд? Тебе нравится молиться на народе, а мне одному. Так же и любовь.

— Если любовь духовная, то всем от неё становится хорошо, а от этой, от этой, — сказала она, — только двоим!

— Ты не знаешь, что может родиться для всех от нашей любви... Но почему нам нельзя, наконец, любить друг друга не твоей, духовной, и не греховной, а просто человеческой любовью?

Мы говорили о будущей нашей литературной работе.

— Почему мы, — сказала она, — говорим о работе?

— О работе радостной, — сказал я, — работа в наслаждение.

— Хорошо,— возразила она,— но почему же непременно видеть радость в занятиях литературой? Можно, например, в море искупаться, и это будет, по-моему, ещё радостней.

Так взрослая женщина говорит со студентом, но так же точно она бы говорила с Олегом, если бы он мог вернуться к ней: «Не только молиться уединённо, но и, на радость тому же Господу Богу, искупаться в море!»

И я, когда написал ей последнее письмо своё о том, что лучшее средство борьбы с действием «сладкого яда» есть уединённое писание «Песни Песней» в помощь Олегу, я, конечно, рассуждал как монах. И всё моё писание, в том числе и «Жень-шень», есть монашеское дело. И неспроста она мне тогда сказала о морском купанье во славу Господа.

А вот если удастся записать за собой всё — это и может стать новой «Песнью Песней». Почему нельзя одновременно и жить и сознавать? День прожил — день записал.

А вот это Аксюшино возражение против уединённой любви, что духовная любовь есть любить всех и что эта любовь ничего не стыдится, — разве не эта же любовь создавала «Жень-шень»? И письмо моё, конечно, написал монах. Но откуда же у меня, у признанного всеми «Пана», явился монах и Аксюшино понимание слова?

Во всяком случае, раньше я этого в себе не сознавал, а явился он вполне отчётливо лишь теперь, при сближении, значит... в этом сближении что-то пережитое противопоставляется чему-то новому. Отсюда вывод: хочешь мариноваться и заниматься собственными консервами, занимайся и... достигай Мавзолея. Хочешь жить и обогащаться — прими ванну морскую во славу Господа.

Её замечание о ванне во славу Господа — есть доказательство её совершённой откровенности и пренебрежения к мещанской морали.

...И случилось, у неё как раз в эту минуту с поджатой ноги соскочила туфелька и мягко шлёпнулась на ковёр... Сколько надо переговорить, передумать, сколько с той и другой стороны должно обменяться, смешаться, чтобы возможно стало без стыда и страха поцеловаться. А ведь для того же и была моя «Песнь Песней» на протяжении сорока лет.

Непосланное письмо. «Вы меня только тогда полюбите по-настоящему, когда узнаете во мне своего Олега. Подумайте только о дорогом существе, которое Вы утратили, и пусть перед Вами бы стало, что он может вернуться к Вам изуродованным, горбатым, старым, с перебитыми ногами. С какой радостью Вы бы тогда вернули его к себе, с какой любовью обходились бы с ним — горбатым, без ног и старым. Какое дело нам до этих уродств внешних, если он сам, желанный, находится внутри этого урода.

И вот я жду, когда вы узнаете его во мне и полюбите меня по-настоящему и навсегда. И меня тогда вовсе не будет стеснять, что я старый урод, а вы молодая и прекрасная».