На доблесть и на славу

– И подавай! Мы всем миром докажем, что ты жену бил! Нам скорей поверят. Мне сам Калинин в Кремле орден вручал… А-а, чего уж там… Валяй его, девки! Трошки поучим!

Куда было совладать тщедушному, узкоплечему бухгалтеру, всю жизнь перебрасывающему костяшки счетов, с тремя казачками? Минуты через три он лежал плашмя на полу, со связанными руками. Таисия споро стащила с него портки и, выдернув, подала ремень тетке Степаниде. Та смолоду была тяжела на руку. А сейчас, охваченная негодованием, со всего маху охаживала дряблый бухгалтерский зад! Он угрожал, потом просил одуматься, наконец, взмолился. Забурунная казачка сжалилась. Лидия, не мешкая, освободила хозяину руки и собрала веревку, припасенную из дому. Сергей Иванович сконфуженно натянул брюки. Поднялся. На лице и шее выступили красные нервические пятна. Он только обиженно сопел да постанывал.

– Мы просто так, в гости, зашли. Трошки побеседовали, – как ни в чем не бывало говорила тетка Степанида от двери. – А будешь Варьку обижать, – заявим в милицию. За беременных зараз строго наказывают!

3

После бурных октябрьских дождей Тиса взбухла, одичало и шумно неслась в плену каменистого русла, рвалась на глинистое прибережье. Понтонеры, возведя через реку мост, наблюдали, как идет переправа. Комендант с подчиненными уже находился на противоположном берегу, поглядывал в бинокль на спускающуюся с взгорья колонну корпуса. За спинами казаков зубчато вонзались в небо хребты Трансильванских Альп. Многие, многие из бойцов остались там навеки…

А в долине Тисы держалась теплынь. Бабье лето вплетало искристые паутинки в рыжие гривы кленов, вязов, легковейно несло их над щетиной лугов и жнивьем. Яков, переводя под уздцы свою умную лошадь, Ладу, с зашоренными глазами ступающую по дощатому настилу, ощущал, как кропили разгоряченное лицо брызги, взлетающие от понтонов, как испуганно вздрагивала кобылка, косясь на изжелта-пепельную стремнину. Она ревела, тянула к себе! На глазах Якова рослый дончак, не дотянув до берега, шарахнулся от налетевшей на мост коряги, с ним вместе рухнул и казак. Он не выпускал повода даже в быстрине, закружившей их с конем, барахтался, плыл, огребаясь одной рукой. На повороте, на случайной отмели, конь встал на ноги, выбрался из потока, волоча за собой и клещерукого хозяина. Казак, похожий на цыгана, отфыркивался, стоя по пояс в воде, ждал спешащих на выручку товарищей.

– Экий недотепа! Разве ж так с лошадкой обращаются? – проворчал кто-то, шагающий в строю впереди Якова. – Небось, лупил почем зря. Вот она и фордыбачится!

– Оно и конячки разные по кровям! – не согласился его сосед, – по прокуренному голосу Яков угадал земляка из Пронской, острослова Калашникова. – Норов дурачий, родовой. Хочь ты ее целуй, хочь бей. У моего батьки был один такой, соловый. Как собака кусался!

– Быстрей топайте! – грубо поторопили позади.

– Успеешь! – съязвил Калашников, оглядываясь. – На блины к теще, что косой машет…

На привале, в ожидании полевой кухни, Яков отошел к стайке осин на берегу оросительного канала, где паслась его лошадь. Вторую ночь, в коротком походном забытьи, ему явственно виделась мать. Принаряженная, еще совсем не старая. Они вдвоем стояли у двора и ждали кого-то. Вроде бы отца. И она спрашивала у Якова, не идет ли тот по дороге… Светлое лицо в расщепках морщин, и взгляд ее любящих глаз, и голос, самый дорогой голос на свете, – вся она была рядом с ним, излучая тепло и особенную материнскую нежность. И он ощущал, проснувшись срыву, палящую тревогу, и жалость, и тоску, – острую и покаянную. Отца Яков по-прежнему простить не мог. И твердо считал, что служба у немцев, атаманство привели к роковой случайности. Ведь не в отца же он стрелял, а в предателя с фашистским флагом! Если бы знать тогда, кто это… Тяжелей всего было думать о матери. Она не только осталась одна, но и, потеряв мужа, вынуждена отступать с немцами, навеки покидать родной край. Уж она-то, простая казачка, ни в чем не повинна. А больше всего горя обрушилось именно на мать!..

– Товарищ старший сержант!

Яков вскинул голову, – казаки спешили к полевой кухне, а перед ним гарцевал на рослом белогривом коне посыльной из штаба.

– Вас вызывают! К командиру полка! Он в голове колонны…

Лада лихо пронесла вдоль эскадронов, артиллерийских упряжек. Ниделевича нашел Яков в крытой чаканом чарде. Байков, давний знакомый по штабу, пожал руку и приказал пропустить.

– Почему не нашил третью лычку? – вдруг спросил полковой, выслушав представление Шаганова.

– Не успел, товарищ гвардии майор! Виноват.

– Ладно. Не до мелочей. Впереди Дебрецен. Сапунов предложил тебя на должность командира взвода. Вот и Антон Яковлевич, – майор кивнул в сторону политрука, сидевшего за столом, – поддержал кандидатуру. Помню тебя с Миуса, когда пленного притащил. Надеюсь, справишься?

– Так точно.

– Скажу начистоту. В Особом отделе дивизии помог Иван Хомяков. Майор со Ставрополья, где ты партизанил. Так что принимай взвод!