На доблесть и на славу

Вопреки различным планам расселения казаков-беженцев, – донцов близ южно-германских свекловичных плантаций, терцев при фабрике аэропланов в Ингерау, кубанцев в районе Братиславы, – их общим пристанищем стала альпийская область на северо-востоке Италии. Оттеснив с боями партизан, казачьи полки и гражданский люд обосновались в городках и близлежащих селениях. Внешне в этих местах, если бы не бомбардировки англичан и вылазки «бадольевцев»[38], жизнь влеклась размеренно и привычно. Итальянцы убирали кукурузу и виноград, торговали сыром, мясом, отменным сливочным маслом и вином, работали на заводах и фабричках, сдержанно воспринимая нашествие чужой забубенной орды. Вначале пристально присматривались друг к другу. Бывало, вспыхивали стычки. Атаманы и командиры сотен наводили порядок. Между тем сюда, в Казачий Стан, поселенцев с каждым днем прибывало: и эмигранты, и одинокие бродяги-сродники, и приезжающие «на провед» из дивизии Паннвица, воюющей по соседству, за боснийской границей.

Походный атаман Доманов задружил с обергруппенфюрером СС Глобочником, командующим войсками вермахта в районе Адриатики. И полновластно воцарился в Стане! Любой офицер, высказывающий собственное мнение, вызывал у Тимофея Ивановича неприязнь. Зачем лишние проблемы, головоломки? Ведь надо согласиться, ему «грамотешки не хватало», не доводилось командовать такой тучей народу! Вдобавок ко всему недоверчив был до подозрительности, самонадеян – до крайности. Частенько русскую историю в разговорах вспоминал, Ивана Грозного…

Вот и отстранил от должности начальника штаба, опытнейшего полковника Кравченко, коль скоро он осмелился в отчете ГУКВ критиковать Доманова за сумбур в принятии решений. На его место назначил Стаханова, особо проявившего себя в организации встречи атамана Краснова, но отнюдь не в ратном деле. Коломутил казаков слушок, что новый начштаба не уральский казак, как представлялся, а бывший сотрудник НКВД на Ставрополье. И в этой молве могла быть доля правды, поскольку и Доманов-то завхозничал в Пятигорске! Немаловажен доподлинный факт: в есаулы Стаханова произвел еще атаман Павлов, незадолго до гибели. А спустя всего две недели именно Доманов дружески присвоил следующее звание – войсковой старшина. Небывальщина? Нет, похоже, чья-то твердая воля. Она просматривалась и в том, что не отреагировал Походный атаман на обращение казаков Грушевской станицы, узнавших в редакторе становой газеты Болдыреве… большевистского председателя комбеда! Как поднять на редактора руку, если в каждом номере Доманову пели «аллилуйю», восхваляя с беспримерным бесстыдством и рвением? Темные, неведомые личности крутились возле «батьки». Среди них не раз узнавали «советчиков». Но все петиции правдолюбцев пропадали бесследно…

Плоды каштана маленькими смугло-зелеными ежиками раскатились по мостовой, стиснутой домами. Двухэтажные, серокаменные, они сплошь тянулись по обе стороны улицы. Неприглядный, суровый вид придавали этим строениям глухие стены. Большинство итальянцев жило нелюдимо. И далеко не всегда были открыты ставни на окнах вторых этажей. Зато отливала на солнце красная черепица крыш, башенок католического собора. Шпиль на его макушке был виден не только с площади у городской ратуши, но и с окраины Алессо, где в здании школы портных приютились Шагановы, Звонаревы и другие донские беженцы. Городок этот покоился на дне долины, рассекаемой быстроводной Истрией. Река огибала западную окраину и сваливала к югу, ныряя под мостом, соединяющим шоссе Джемона – Толмеццо, а затем растекалась, охватывая восточный край болотистым рукавом.

Никак не мог привыкнуть Тихон Маркяныч к голым камням и белесой пыли городских улиц. Нудился, горевал. За три недели пребывания здесь выучил, однако, несколько местных слов и выражений. И наладился посещать бойкий итальянский базарчик. Смело вступал в торг с горцами-скотоводами. По этой причине и вышел непредвиденный казус. Заприметил было Тихон Маркяныч обрезную телятинку. И вступил с ее хозяином, сухощавым, носатым кудряшом в беседу.

– Ло прэндо! – твердил старый казак, как научила соседка по жилью, бывшая ростовская учителъница. – Уно марка![39]

– Но! Но уно, си – куатро! – мотал головой, не соглашался торговец, загибая и показывая четыре пальца.

– А я тобе гутарю: за одну марку! Уступи, чернявый! Как энто по-вашенски… Су! Дай![40] Оно точно так и у нас: давай! Не жадуй, дядька!

Тихон Маркяныч протянул чернокудрому руку для пожатия. Но ее на лету, по-собачъи, перехватил стоящий сбоку большеголовый мул и больно прикусил! Хозяин треснул его кулаком, отогнал. А старый казак, слыша сочувствующий смех итальянцев, рассвирепел:

– Ах вы, мандолисты чертовы! Ишо надсмехаетесь?! Человеку погано, а им хаханьки. Комедь тута устроили!

Он отвернул рукав рубашки и показал, с сердитым лицом, три кровоточащих отметины. Доброглазая девушка, что-то протараторив, повела старика за собой. Строголикая фельдшерица отнеслась к чужеземцу довольно небрежно, лишь помазала укусы зеленкой. Вернувшись домой, Тихон Маркяныч объяснил снохе и соседям: