На доблесть и на славу

За окнами тускнел последний февральский день. На улице, напротив серокаменного здания, было видно, как промелькивают снежинки. Уныло и монотонно стучали в коридоре ходики, дробя время. Павел Тихонович с живостью поднялся, надел шинель и вдруг обостренно ощутил свою неприкаянность, страшное одиночество. Нынче безвозвратно завершался особый период в его жизни, – служба в вермахте, в эсэсовском Казачьем Резерве. Теперь он носил звание только казачьего офицера. И эта определенность странным образом облегчила душу, сделав ее как будто свободней. Его тянуло к казачьему люду, в знакомую стихию. Точно после кораблекрушения, он возвращался на знакомую землю. И, осмотревшись, обнаружил, что никого рядом нет. Теперь владело им одно неистребимое желание, – разыскать родных и Марьяну, чтобы впредь быть вместе. Он уже начинал сдавать. Последнее ранение подкосило. Старость маячила в недалекой яви. И горько было сознавать, что скоротал век на чужбине, что лучшие годы сжег в поисках неведомого счастья…

Весь Силезский вокзал был полон людьми, преимущественно – беженцами и военными. Павел Тихонович, избегая патрулей, смешался с путниками, ожидающими скорой посадки. Густели уже промозглые сумерки. С платформы по соседству, разрушенной авиабомбами, ушли восстанавливающие ее рабочие. Подали поезд. И в удушливых клубах паровозного дыма толпа на перроне сдвинулась. И среди грубовато-отрывистых немецких фраз, раздающихся со всех сторон, слух стал улавливать родной говор. Наверняка соплеменники, как и он, направлялись в Казачий Стан, высокопарно называемый в немецких документах «Козакенланд».

В офицерском вагоне также было многолюдно. Павел Тихонович уступил свою нижнюю полку возвращающемуся из госпиталя молоденькому австрийцу на костылях и с черной повязкой по левому глазу. Уж слишком был жалок горный егерь, раненный в Арденнах. В купе не гасли перебивчивые разговоры. И немцы, и тирольцы (их выдавал диалект и протяжное произношение) толковали о положении на фронтах, теша себя несбыточными надежами. Дескать, русские, выдохнувшись, неспроста задержались в междуречье Одера и Варты. Укрепленный Бреслау им не взять и, если англо-американцы согласятся на перемирие, танки Рауса и Штайнера, при поддержке освободившихся на Западе дивизий, выдавят сталинцев из Померании. Фантазии спутников громоздились все дальше, а Павел Тихонович обдумывал, куда податься, если разыщет родных. Разумней всего через южноитальянские порты уплыть в Австралию или Латинскую Америку. Но для этого пришлось бы переходить линию фронта. Выдержит ли отец-старик такую дальнюю и рискованную дорогу? Трезвый расчет исподволь уступал реальности: будь что будет, долг его, казачьего офицера, до конца разделить участь единоверцев и братьев…

Из Виллаха до Толмеццо Павел Тихонович добрался электричкой, маловагонной, но бойкой, с пересадкой в Карниа, на первой итальянской станции. Легко разыскал штаб Доманова. Он коренился в двухэтажном здании, в конце прилегающей к нему площади. Радостно занялся дух при виде коновязи, у которой теснились подседланные лошади, казаков, снующих конвойцев и офицеров.

Дежурный по штабу, молодой заносчивый сотник, выслушав прибывшего, пробежал глазами направление из штаба Казачьего Резерва, которое не произвело на него никакого впечатления, хотя там стояла подпись Шкуро.

– Походный атаман занят. Вряд ли примет в ближайшие дни, – непочтительно к чину войскового старшины, сквозь зубы пробубнил штабник, в котором Павел Тихонович угадал по произношению подсоветского. – Может, начштаба согласится.

– Я не девка, чтобы мне давали согласие! – завелся Шаганов, повышая голос. – Сейчас же доложите!

Сотник прижмурил сталистые глазки, уходя, бросил:

– Вы не очень тут… Я свою функцию несу, а вы орете…

Соломахин, на днях сменивший на должности начальника штаба Стаханова, был знаком Павлу Тихоновичу и принял без проволочки. Несколько грузноватый, в черной черкеске (как у Шкуро), контрастирующей с сединой волос и усов, генерал обнял и по-православному троекратно поцеловался с гостем. Коротко вспомянули эмигрантское житье-бытье. И без обиняков войсковой старшина рассказал, почему очутился в Стане. Соломахин слушал внимательно, но в его глазах проскальзывало некое отрешенно-грустноватое выражение, как у человека, уже знающего, о чем идет речь.

– Мне этот случай известен, – подтвердил он догадку посетителя. – Кто-то из командированных офицеров растрезвонил. Дело, мой друг, серьезное. Особенно, если учесть, что Доманов в милости у эсэсовского командования. Знаешь, что… Направлю я тебя в юнкерское училище! Ребята там наши, в основном – эмигранты. По тебе служба. А здесь оставаться, на виду у Походного атамана, думаю, нет резона.

– Мой долг, Михаил Карпович, выполнять приказы.

– Ты – опытный вояка. Есть что передать молодежи. Юнкерское училище я собирал с нуля, два месяца был его начальником. Да и Вилла Сантина, где оно дислоцировано, неподалеку. Теперь им командует полковник Медынский. Нужен толковый заместитель.