На доблесть и на славу

– А как же быть теперь? Краснов, наш атаман, тоже писатель. Он уверен, что немцы помогут свергнуть иго Сталина. Но сами не в состоянии управлять страной. У нас появится возможность возрождения России и казачества.

– Петр Краснов одаренный литератор, но старый германофил. Не хочу гадать, насколько он искренно заблуждается. В сущности, во все века перед смертным вставал выбор: кто ты – властелин или раб? Признаешь над собой чью-то власть или нет? Готов покориться или бороться? Отсюда – вечная трагедия рода человеческого, жажда власти, предательство, кровь. Я свой выбор сделал! А за гордыню надо расплачиваться. Живем мы с женой забыто, впроголодь. Точней, доживаем. Вы еще красивы, сильны. А я уже – старик. Странно, не думал раньше об этом. Как-то незаметно наступила пора, когда женщины перестали воспринимать тебя как мужчину. Перестали влюбляться! А это – старость. Хотя еще бодр, способен, не отказываюсь от выпивки. Только по молодости мог пить все подряд, как кучер! А теперь боюсь смешивать. Голова трещит…

За углом особняка, во дворе, казаки «играли» плясовую. Гомонили, дружно хлопали. Белесые, сквозящие гардинки тумана развешивались по лесу. Вечерело. Вера Николаевна, в наброшенной на плечи меховой кацавейке, появилась неожиданно, с тревогой на лице.

– Ян, тебе не холодно? Может, принести джемпер? – обратилась она к мужу, с легким московским распевом.

– Не беспокойся. Я не озяб. Мы уже скоро разойдемся!

Проводив жену долгим взглядом, Иван Алексеевич как-то светло, доверительно посмотрел на Павла.

– Годы, годы… Что ни вспомнишь, – все больно, грустно. Иногда сплю по девять и больше часов. И почти каждое утро, как только откроешь глаза, какая-то грусть – бесцельность, конченность всего для меня… Дайте сигарету! – и, нервно прикурив от подставленной гостем зажигалки, с горькой иронией усмехнулся. – Все думаю, если бы дожить, попасть в Россию! А зачем? Старость уцелевших, – тех женщин, с кем когда-то… Кладбище всего, чем жил когда-то… Полвека назад – даже поверить трудно? – при самой первой встрече, а я был совсем молод, седобородый Лев Николаевич признался: «Счастья в жизни нет, есть только зарницы его – цените их, живите ими…» Вот так, до скончания века, и приходится жить русскими зарницами…

На обратной дороге, сопровождаемый хмельными гуляками, Павел ругнул себя, что даже не спросил у хозяина фамилию. Окликнул Митрия, но того опередил дюжий уралец.

– Как же! Всем известный… этот… лауреат! А по фамилии он – Бунин. Иван Ликсеич Бунин. Нашенский «папаша»!

Павел вышел из гостиницы под вечер, поднялся на бульвар вблизи «Мулен Руж». Ресторан краснел своими «мельничными» крыльями, зазывал публику рекламным щитом, с которого плотоядно улыбалась красногубая девица с высоко задранной ногой в чулке, перехваченной алой лентой. Кольцо бульваров вело на запад, к центру. И Павел, избегая зазывальщиц напротив публичных домов, пошел по аллее, вдыхая прохладную сырость каменных плит под ногами, прель опавшей листвы. Зажгли фонари. И уцелевшие на ветках платанов и кленов листья засквозили золотом! В лужах дробились огни, празднично мерцали. И хорошо, что в этот час гуляющих парижан было еще мало, – влюбленные парочки, патрули, рыщущие проститутки.

Он запутался, точно не определил, в каком месте высмотрел ресторанчик «Лион», – пожалуй, между площадями Пигаль и Клиши, на левой городской стороне. В сверкающем люстрой и зеркалами вестибюле подскочил гарсон в белоснежной сорочке, черном жилете и с торчащей красной «бабочкой». Тряхнув черными кудрями до плеч, он ловко подхватил шинель и фуражку посетителя и перепоручил его другому гарсону, узколицему, носатому, – вероятно, гасконцу. Тот провел к свободному столику под накрахмаленной бело-зеленой скатертью, в отблесках хрустальных бокалов и рюмок, и отодвинул бесшумно – в тон интерьеру – с темно-зеленой обивкой стул. Такого же цвета были в зале люстры, ковровые дорожки, обои. Позже заметил Павел вышитые по краям скатерти золотые вензеля.

Он первым делом заказал гаванскую сигару, холодной «Смирнофф» и бутерброд с икрой. Гарсон спроворил за считаные минуты. Затем Павел долго изучал меню, вспоминал французские названия. Выбрал мидий под белым соусом и салат с черносливом. В ожидании, чуть захмелев, принялся раскуривать сигару. Она с трудом занялась, отуманила пряным дымом. С эстрады запела изящная, в черном, переливающемся платье шансонетка, и ее голос, глубокий, тоскующий, напомнил голос Марьяны. Павел опорожнил графинчик – под мидии водка шла отменно! – и опять махнул гарсону, потребовал добавить… Дурманел, озлоблялся, думал с горячностью: «У писателя – “конченностъ всего” и у меня – конченность… Где Марьяна? Я же не могу торчать неделю здесь, в Париже… Надо явиться с докладом к Химпелю! Раб я! Все мы, во главе с Красновым, рабы. Тут ты, Иван Алексеевич, прав, хоть и недобитый буржуй… Рос-сия, нар-род… А я – казак, и плевал на твоих лаптежников! И надо по-казачьи поставить в жизни точку. Никуда не удирать, не скрываться за тридевять земель, а если придется – голову на плаху не зазря положить…»