На доблесть и на славу

– Буду орать! Ах, ты, жаленница! Он, может, сволочь, моего Ваню мучил и казнил. Может, Яшку застрелил, а ты его жалеешь? Да ты знаешь, кто ты?!

– Только скажи… – прошептала Лидия, заставив замереть и отшатнуться вздорную бабу. – Ни твоего мужа, ни моего он убить не мог. Взяли еще прошлой весной… А еды дала потому, что жрать хочет. Мне на поселении тоже хотелось, голова от голода кружилась. Только никто не помог… И ты не кидайся! Ничего дурного я не сделала. Он не с автоматом, а строит. И век его не знать бы! Просто меня так приучили, поняла?

– Вражина ты, Лидка, – покачала головой кума, поджимая тонкие обветренные губы. – Не зря, видать, в тюрьму загудела! Ох, не зря. Только ради Федьки твоего не скажу, что видела. А если еще засеку, не посмотрю на то, что сына крестила. В милиции быстро управу найдут на твою… сердобольность!

Лидия молча прошла мимо, непримиримая в своей правоте.

Но, по всему, своего обещания Наумцева не сдержала. Лидию вскоре перевели в садоводческую бригаду. С утра до потемок обрезали и обкапывали с бабами деревья, убирали сушняк, жгли костры. И работа как будто нехитрая, а за день так находишься, что сама себе не рада!

Частенько ее, идущую из колхозного сада, встречала ватага детей. И среди них – Федюнька, издали приметный по лисьей шапчонке. Вместе возвращались домой, растапливали печку, варили картошку или зерно, чистили редьку. И пока мать готовила ужин, Федюнька вслух читал по слогам, учил буквы. Изредка, у коптящего жирника, в его тусклом освещении, выводил палочки и крючочки, выполняя задание по чистописанию. И был в своем труде сосредоточен и горд еще тем, что научился остро затачивать карандаш…

Иногда собирались у Лидии подруги: Таисия, Лущилина Варя, тетка Маруся Максакова, Люба Звягинцева. Играли в лото, отогревали души винцом и песнями. К ним на посиделки – совершенно незвано – стал заходить председатель колхоза. И сразу все ломалось! Уделяй ему внимание, развлекай беседой. А Федор Иванович, увы, опять заводил речь о надоях, посевах и госзаказе. Робел в кругу женщин, хотя хуторянки догадывались, что имел вдовец виды на Лидию. Даже предложил ей пойти в секретари-машинистки, чтобы постоянно была рядом. Но, высмеянный Лидией при бабах, названный ею «ухажерчиком», видимо, обиделся и больше носа не казал…

Лидия проводила подруг около полуночи, постояла на крыльце, вдыхая свежесть первой декабрьской метелицы. Снег валил весь день, деревья белыми изваяниями стыли в зыбкой темноте. А по земле мело, холодила колени колкая пыль. Эта по-настоящему зимняя ночь показалась глухой, безлюдной. Даже лая не слышалось…

Она вернулась в горницу, озаренную керосиновой лампой. Убрала со стола в старый кисет Тихона Маркяныча «бочоночки» лото, карты. Потом стала разбирать постель, раздеваться. А в ушах по-прежнему звучала мелодия песни, которую сегодня тетка Устинья Дагаева заводила трижды.

Ой да, скатилася с неба звездочка,Ей-ей, с неба она голубого,Ай да, долго-долго я прождала,Ай, свово дружка милого.Ой да, дожидаючи дружка,Дождалась я горя-скуки,Ой да, много-много слёз я пролила,Живу с тобой в разлуке…

Два этих месяца, пролетевших в скорбном одиночестве, в непрестанном труде, почему-то не покидала ее странная мысль, что кто-то из Яшиных друзей должен написать ей. Рассказать, как все случилось. А пока этого не было, не объявлялись свидетели, пока не знала она всей правды произошедшего, – тлела в сердце надежда. Вернулся ведь с «того света» брат тетки Матрены Торбиной, пусть слепым. Писари порой ошибаются, им не видеть, как берут смертную бумагу женские руки…

И песня с новой тоской окатила душу, высекла слезы и воспоминания. Они набегали, тащили за собой то радость, то укоры, то грусть. Но за всем этим в душевной глубине просвечивало то заветное, главное, что изведала в жизни, что дарило минуты счастья, – любовь к Якову, своему единственному мужчине. Никого другого она и сравнить не смогла бы с мужем, далеко не ангелом. Но все недостатки и достоинства Якова были приняты ею, как свои собственные, и боль была одна на двоих, и нежность, и зорька брезжила одна… И вдруг мир раскололся, и эта, ее половина, вдовья, безмужняя, оказалась мучительно постылой, полной тоски и бесприютности, и все заботы теперь сошлись к сыну…

Она уснула незаметно, подложив по привычке ладонь под правую щеку. И вдруг очнувшись, с заколотившимся сердцем, прислушалась. Как будто кто-то шел по улице, и хрустел под ногами ледок луж, прикрытых снегом. Прямо посреди комнаты лежало пятно лунного света, проникшего сквозь верхнюю шибку. В зале ясно различались стол, шифоньер, особенно – в призрачном освещении – окна. Лидия встала с кровати, прошла в спаленку, недоступную луне, – дыхание Федюньки было ровным и глубоким. Вдоволь накатался с бугра на санках…