На ходовом мостике

Так случилось, что о Мельникове мне довелось слышать весьма противоречивые отзывы. Одни его хвалили, другие жаловались, что он любит вмешиваться в разные мелочи, что упрям и придирчив, скуп на похвалы и вообще обладает тяжелым характером. Отвергнуть подобные слухи или самому убедиться в их справедливости я не мог, поскольку мы не были лично знакомы. И потому, признаться, я не без опасений поднимался по сходням: в бой идешь с легким сердцем лишь тогда, когда уверен: с командиром у тебя полное взаимопонимание.

На палубе, пока дежурный по кораблю докладывал командиру о моем прибытии, я огляделся. Опытному моряку зачастую достаточно одного взгляда вокруг, чтобы сложилось первое впечатление о корабле - и ты либо разочаруешься, либо сразу почувствуешь атмосферу требовательности к дисциплине и порядку, к четкости организации службы. Именно это бросилось в глаза. На палубе «Харькова» - сияющая чистота, словно паркет в залах Эрмитажа, по которому можно ходить только в войлочных тапочках. И, как вскоре выяснилось, первое впечатление оказалось безошибочным.

В командирской каюте из кресла поднялся навстречу высокий, стройный командир, затянутый в синий рабочий китель. Нетерпеливо, как мне показалось, выслушав обычное в таких случаях представление, быстро протянул сухую сильную ладонь и, поздоровавшись, усадил напротив. Пока я рассказывал о прежней своей службе, глаза его смотрели весело и чуть иронично, как будто он хотел меня предупредить: это все хорошо, но то ли еще ждет тебя на нашем корабле. Когда я поведал о том, что на Черное море ехал с назначением на лидер «Москва», Пантелеймон Александрович как-то сразу весь переменился, грустно посмотрел на меня и покачал головой. Безусловно, мне было интересно выслушать историю атаки наших кораблей на Констанцу из первых уст, но я понимал - сейчас не время, да и сам Мельников не стал об этом распространяться. Он заговорил о «Харькове» и его людях. Все свидетельствовало о том, что Мельников хорошо осведомлен о мельчайших подробностях корабельной службы и о морально-политическом состоянии экипажа. Здесь впервые я услышал самые добрые слова о командире электромеханической части «Харькова» инженер-капитан-лейтенанте Г. А. Вуцком, о командире БЧ-3 В. К. Романове, о штурмане Н. П. Телятникове, [113] о командире группы управления артиллерийской боевой частью лейтенанте В. С. Сысоеве и командире зенитной батареи лейтенанте В. В. Беспалько. Было названо немало других имен и фамилий.

Я слушал и думал, что из всего того, что прежде меня настораживало в рассказах о Мельникове, подтвердилось умение вникать в мелочи, но это отнюдь не являлось привычкой к мелочной опеке. А если командир был скуп на похвалу, то это не означало, что он не знает подлинной цены каждому человеку, не ценит дружный и сплоченный экипаж. Словом, я не заметил ни одной черточки «тяжелого характера», что безмерно обрадовало меня. Под суровой сдержанностью Мельникова легко можно было рассмотреть истинного моряка, беззаветно влюбленного в море, сроднившегося с кораблем и людьми. Уже одно это свидетельствовало о многом. Так что первое впечатление от встречи с командиром «Харькова» говорило не в пользу тех незадачливых предсказателей, которые столь легко приписывали этому человеку несвойственные ему качества. Мое мнение совпало с мнением комиссара лидера старшего политрука Емельяна Филимоновича Алексеенко, с которым я познакомился в тот же день. Когда речь зашла о Мельникове, он сказал:

- Командир у нас - настоящий коммунист. Экипаж верит ему и любит его. Он строг и справедлив, дело свое знает досконально. Некоторые считают Мельникова везучим, но я объясняю это высокими командирскими качествами. Словом, сам все увидишь, думаю, вы сработаетесь.

Сам Алексеенко внешне был прямой противоположностью Мельникову - небольшого роста, круглолиц, с добродушной усмешкой на лице. Сразу бросались в глаза живая общительность и доброжелательность к людям - качества очень важные для комиссара. На «Харьков» он пришел недавно, около месяца назад, но быстро вник в повседневную жизнь партийной и комсомольской организаций, сумел ненавязчиво, но по-деловому нацелить партийно-комсомольский актив на решение важных боевых задач. И если к этому прибавить, что сам он хорошо играл на баяне, охотно участвовал в художественной самодеятельности, декламировал стихи в корабельной радиогазете, то можно понять, почему Алексеенко уважали и любили не только на лидере «Харьков», но и на тех кораблях, где он прежде служил - [114] на крейсере «Коминтерн», линкоре «Парижская Коммуна» и эсминце «Дзержинский».

Наш разговор прервал стук в дверь каюты. На голос комиссара вошел стройный краснофлотец с тонкими чертами лица. Увидев, что комиссар не один, попросил разрешения зайти позже, но Емельян Филимонович удержал его.