На линии огня: Фронтовых дорог не выбирают. Воздушные разведчики. «Это было недавно, это было давно».Годы войны

Время от времени из внутренних комнат гестапо появляется новый эсэсовец, который вызывает того или иного заключенного и уводит его на допрос.

Любопытно, что хотя над ожидающими издеваются, но их все-таки кормят. В обеденный час приносится на подносе несколько мисок с пищей: супом, макаронами или кашей, — и раздается ожидающим, которые должны есть, не покидая своих мест. По опустошении чашка скромно ставится тут же, на свободное место на скамье, руки опять кладутся в вытянутом положении на колени, стан выпрямляется, глаза упираются в «экран», и ожидание продолжается.

Недаром гестаповская ожидальня получила наименование «кинематографа». Разглядывая в течение двух, трех, четырех, шести, восьми часов находящуюся перед глазами пустую белую стену, бедные ожидальцы, наверное, заполняли ее в своем воображении самыми разнообразными, то страшными, то трогательными картинами, вспоминая о прошлом и размышляя о будущем, так что этого «экрана» те, кто побывал здесь, уже никогда не забудут.

И вот, надо же было случиться так, что при первом же посещении «кинематографа» во «дворце Печека» я попал, можно сказать, на полный, многометражный фильм. Просидел весь день и… никуда не был вызван. В шесть часов вечера меня и еще трех-четырех напрасно ожидавших вызова на допрос товарищей подняли, усадили на темном дворике в «черный ворон» и доставили обратно, без единого словечка каких-либо объяснений.

Войдя в свою камеру и сообщив товарищам о неудаче поездки в гестапо, я вдруг почувствовал себя до такой степени усталым, что не мог ни стоять, ни сидеть. Так как развертывать днем матрацы строго запрещалось, то я опустился в бессилии прямо на пол, закрыл глаза и на какое-то время забылся.

Лежать на полу, конечно, тоже запрещалось, но я просил товарищей прямо сказать надзирателю, если он откроет волчок и увидит меня на полу, что я совершенно обессилел от поездки на допрос, а там, мол, пусть делает что хочет. Никто, однако, в волчок не заглянул, и объяснения не потребовались.

На другой день меня снова отвезли во «дворец Печека», где я скоро был вызван к уже знакомому мне молодому следователю в комнату № 224. Никакого допроса не последовало. Следователь просто сообщил мне, что я освобождаюсь, но как советский гражданин должен держать себя в высшей степени осмотрительно, чтобы не вызвать нового ареста. Продолжать оставаться директором Русского культурно-исторического музея уже не могу и должен немедленно сдать свои обязанности кому-нибудь другому.

— Кого вы могли бы назвать в качестве вашего преемника?

Я назвал профессора Вл. Ал. Брандта.

— Отлично. Стало быть, немедленно по освобождении сдайте все дела музея профессору Брандту, — заявил следователь. — Кроме того, вы обязуетесь не покидать Праги и еженедельно, по субботам, являться в Тайную государственную полицию, сюда, ко мне, в кабинет. Понятно?

— Понятно!

Как не понятно? Ясно: освобождался под надзор гестапо.

Итак, «несколько дней», на которые я был приглашен «погостить» в гестапо, растянулись для меня почти в три месяца. И растянулись бы в еще более долгий срок, если бы не хлопоты, предпринятые в мою пользу профессорами Русского свободного университета.

15 сентября 1941 года я был выпущен из тюрьмы. Тепло простился с товарищами Крэчем и Мусилэком. В виде демонстрации перед ожидавшим меня гестаповцем мы даже крепко обнялись и расцеловались, причем я нарочито уверенным тоном пожелал новым друзьям тоже скорейшего освобождения. (Они, конечно, понимали, с чем такое освобождение могло быть связано.)

Маслова выпустили несколько позже меня. Потом он снова был арестован, отправлен в Терезинский концентрационный лагерь и дождался освобождения Чехословакии советскими войсками весной 1945 года.

Занятно, что когда я с узелком в руках и в сопровождении посланного за мной из конторы надзирателя вышел из своей камеры в коридор или, вернее, на галерею, я столкнулся с тем самым смазливеньким надзирателем, который доставил себе удовольствие помучить меня ни за что ни про что пятьюдесятью приседаниями и который ударил по щеке Маслова.

— Куда? — со злобой спросил он.

— На свободу! — ответил я.

— На свободу? — в величайшем изумлении повторил надзиратель.

— Да. Ведь я ни в чем не был виноват! — простодушно добавил я, «любуясь» полной растерянностью мальчишки, который вдруг помрачнел еще больше и отвернул лицо в сторону.

Он, должно быть, воображал, что тюрьма полна была только величайшими преступниками и разбойниками.