«На лучшей собственной звезде». Вася Ситников, Эдик Лимонов, Немухин, Пуся и другие

– Почему во мраке? Я же фонарь с собой прихватил, буду вам светить, там работы на двадцать минут, с вашей-то квалификацией, – и в голосе Вити проступили умильно-льстивые нотки. – Наложим шину и баста.

– Ладно, ладно, чего там зря лясы точить, пошли, – сказал Иван Федорович, – а всей честной компании желаю хорошего вечера.

Он решительно развернулся и заковылял к дороге, Витя, подхватив тачку, поплелся за ним.

– М-да, сказал Валерий Силаевич, заболтались мы как-то, дома уже, небось, волнуются, – и стал собирать газету. – Кстати, Немухин, мы сегодня водочкой случайно разжились, завтра событие это отмечать будем. Милости просим, заходите часам эдак к четырем, посидим, потолкуем.

– Спасибо, однако, я, знаете ли, не употребляю спиртного, как говорится, завязал.

– Ну что вы, насчет выпивки не беспокойтесь, дело это сугубо добровольное. Не хотите, не пейте, никто в обиде не будет. Можете только закусывать, у нас еда будет отменная.

– Ладно, еще раз спасибо за приглашение, может, и приду.

И мы разошлись, каждый в свою сторону.

«Ведь с одной стороны мне очень приятно, когда люди смотрят на мою картину и видят, как я махал щеткой или кистью «легко» и не ощущают моего пота, моего адского напряжения, а ощущают лишь беглость и легкость исполнения. А с другой стороны очень обидно, что люди даже и не представляют, какой предварительной многолетней тренировки и концентрированного напряжения сил, фантазии, воображения и пота стоит само ведение работы. Я познакомился с Рихтером на его концерте. Я пришел в ужас, когда этот человек, сев за рояль (я сидел в первом ряду), через две минуты уже обливался потом. Мне даже чудно было смотреть на него. С него буквально текло. С носа капало на клавиши. И мне даже подумалось, что я бы так не смог… А ведь я совсем забыл, что когда пишу маслом, мне тоже некогда утереть пот. Да я на него внимания не обращаю, потому что весь горю, как в огне».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Глава 4. Русский сон

И приснился мне русский сон, да такой ясный, объемный и фактурный, как никакие другие мои сны. Прелесть русского сна в том и состоит, что он подробен и все русское в нем непоправимо родное и прекрасное, как несовращаемый возраст: свежие пятна света на траве, вычурно мохнатые тени, манящие упоительной прохладой липовые аллеи, счастливые дети, улыбающиеся коты и птицы, и вечное счастье сквозь листъ.

– Такое наяву никогда не увидишь, – сказал мне некто ворчливым голосом Немухина, – а уж тем более в России. Это осенняя тоска. Она накатывает, когда ничего другого, важного с точки зрения душевного равновесия, не остается. Из этого тумана и выплывает «Счастливое детство», которое таковым на самом деле не было. Это все русская мечтательность, «маниловщина». Предаваться ей в повседневной жизни неразумно.

Тебя в школе учили: все находится в развитии. Потому по родовым свойствам и нельзя точно судить о конечных результатах. Ведь когда ты ешь яблоко, то не думаешь, каким оно было на вкус, пока вызревало. А сам путь развития, от чего он больше зависит, только от места-времени, или еще от величины желания? Это, так сказать, вопрос сугубо риторический. Ведь мое «я» – всегда часть «Мы», но не среди обезличенных в массе, а прилепившаяся к себе подобным. Такие «мы» сидят как бы на дне, но платят за всех.

Мне снилась осень в полусвете стекол и что стою я на остановке троллейбуса № 41 у Покровских ворот, напротив рыбного магазина. Вокруг да около люд московский ну прямо-таки кишмя кишит. И все с поклажей: с авоськами, с сумками, с корытами. И все спешат куда-то, толкаются, напирают, того и гляди, давка начнется. Но на меня смотрят почти безучастно, круглыми и как будто ничем не занятыми глазами.