На орбите Стравинского. Русский Париж и его рецепция модернизма

Воззрения Стравинского на Пушкина были близки русским эмигрантам, жившим в воображаемом культурном пространстве России за рубежом. Эмигрантская версия Пушкина, на удивление единообразная, несла на себе следы душевного потрясения, связанного с опытом изгнания, и была чем-то вроде фотонегатива того радикально нового взгляда на Пушкина, который сформировался в сталинской России. Пушкинская годовщина стала полем битвы между двумя разделенными русскими культурами, причем обе стороны предъявляли права собственности на своего кумира. В этой главе я сравниваю Пушкинские торжества в Париже и в сталинской России, показывая, как французская столица в конце 1930-х годов превратилась из политически нейтральной гавани в место, где открыто не симпатизировали русским эмигрантам. Юбилей 1937 года в Париже, призванный под именем Пушкина добиться единства диаспоры, выявил слабость и постепенный распад русской эмигрантской культуры. Уже одно то, что Лифарь, бывший танцовщик Дягилева, играл центральную роль в организации эмигрантского Пушкинского праздника, являлось признаком ослабления некогда единого культурного центра, дестабилизированного внутренней борьбой, крушением надежд и растущим влиянием сталинской России. В 1930-е годы советская идеология превратилась из отдаленной политической и культурной угрозы в главную силу, формирующую облик французской столицы. Коммунизм, поначалу воспринимаемый многими как утопическая утопия, превратился в то, что многие считали действенным противоядием от нацизма, представлявшего гораздо большую угрозу для Европы и русской эмигрантской общины. Когда в июне 1940 года фашистская чума достигла Парижа, она разрушила то, что еще оставалось от эмигрантской русской культуры. Некоторые русские, такие, например, как Лифарь, предпочли сотрудничать с нацистами[306]; другие решили бежать, в который раз примеряя на себя новую культурную идентичность.

Париж под знаменем Пушкина

В зарубежной России Пушкин был объектом самого настоящего культа. В 1925 году день его рождения был объявлен Днем русской культуры, который отмечался во всех столицах мира, где жили русские [Andreyev, Savicky 2004: 156]. Нигилистическая критика XIX века, считавшая, что Пушкин не представляет собой никакой «общественной пользы», сделала его предметом любви эмигрантов, которые не выносили марксистских интерпретаций социальной функции искусства – особенно если учесть, что большевики поначалу игнорировали Пушкина как аристократа и апологета царского режима и эмигранты могли претендовать на него как на свою собственность. Владислав Ходасевич и Марина Цветаева превозносили поэзию Пушкина как образец формального совершенства, а эмигрантская интеллигенция находила утешение в его бескомпромиссном индивидуализме [Раев 1994: 125]. Но когда в 1937 году выяснилось, что у зарубежной России есть конкурент в праздновании столетия со дня смерти поэта в лице Советской России, положение с исключительным правом собственности изменилось. Юбилей, провозглашенный всемирным празднованием национального русского гения, стал еще более болезненным свидетельством непреодолимого барьера между двумя русскими культурами. С точки зрения русского зарубежья этот праздник должен был объединить диаспору и укрепить то немногое, что еще оставалось от ее политической, социальной и культурной целостности. Выдавая желаемое за действительное, К. И. Зайцев писал в статье «Борьба за Пушкина» для парижского «Возрождения»: «…эмиграция… выстроилась вся, как одна боевая семья, под знаменем Пушкина»[307].

Хотя Пушкинские празднования в Зарубежной России позиционировались как не связанные с политикой, им тем не менее приходилось противостоять советской пропаганде, которая использовала это событие в собственных целях. Париж, центр эмигрантской интеллектуальной жизни и организационный центр празднования, в сражении за Пушкина превратился в сложное с точки зрения культуры поле битвы. Между торжествами, которые проводила советская сторона, и празднованиями эмигрантов возникли идеологические разногласия, что привело в замешательство французскую столицу, поскольку СССР через свое посольство на Рю де Гренель располагал серьезными рычагами влияния на французскую интеллигенцию и недавно сформированное правительство, стремившееся к сотрудничеству с Союзом после победы Народного фронта в 1936 году.