На передовой закона. Истории полицейского о том, какова цена вашей безопасности

– Я знаю, что такое вскрытие, спасибо. Но зачем нам его проводить?

– Понимаете, ее родителей арестовали по подозрению в убийстве, поэтому нам нужно как можно скорее выяснить причину смерти.

Врач выглядит ошеломленной, и моя ручка застывает над блокнотом. Она продолжает:

– Офицер, никакой причины смерти нет. Этот ребенок умер в матке.

Я хмурюсь, вспоминая подробности вызова.

– Но мать утверждает, что младенец плакал, – говорю я.

– Этого не может быть.

– Почему вы так в этом уверены?

– Я вам покажу, – она подходит к коробке и указывает пальцем на предплечье ребенка. – Вы видите, какая здесь кожа? Кажется, что она слезает.

Я наклоняюсь и рассматриваю кожу: верхний слой побелел и загибается. Это похоже на большие вскрывшиеся мозоли, но под ними нет крови. Такие участки кожи видны по всему телу девочки.

– Да, вижу.

– Это называется мацерацией кожи. Мацерация – это разрушение кожи под воздействием влаги. В данном случае мацерация обусловлена тем, что ребенок умер в матке. Она не может быть объяснена как-то иначе.

– Вы на сто процентов в этом уверены? – спрашиваю я, глядя ей прямо в глаза.

Она уверенно кивает.

В этом деле нет смысла выяснять причину смерти, считает врач.

– Да. Ребенок был мертв как минимум восемь часов, раз началась мацерация. А в данном случае она довольно сильная.

– Ясно, – отвечаю я и пишу «мацерация» в блокноте. – А как же голова?

– Это еще один признак того, что ребенок умер в матке. Коллапс черепа со смещением костей. Головы младенцев очень мягкие. Если плод умирает в матке, кости начинают смещаться.

– Понятно. Вот дерьмо. Вы уверены?

По лицу врача видно, что она начинает сердиться.

– Простите, – тороплюсь я все объяснить, – просто мне нужно быть уверенной на сто процентов, чтобы отчитаться перед начальством.

Врач распрямляет спину и вытирает ладони о свой медицинский халат.

– Я уверена, что ребенок умер в матке. По моим предположениям, минимум двенадцать часов назад, может больше, – врач начинает ерзать, когда пейджер у нее на бедре издает писк. – Я сказала вам все, что нужно? У вас есть мои данные, если вам понадобится что-то еще.

– Да. Спасибо, доктор.

Мы выходим из комнаты, и врач запирает дверь.

– Вам нужны ключи? – спрашивает она, начиная снимать с кольца ключ от маленькой комнаты.

– Нет, спасибо, – я смотрю на Лиз. – Мы знаем, что в этой комнате лучше не находиться посторонним, и вполне можем посидеть в коридоре.

– Хорошо, – врач опускает связку ключей с заметным облегчением.

Она уже собирается уходить, но затем обращается ко мне:

– Офицер, вы должны отпустить ее родителей. Это не убийство. Можно считать, что этот ребенок вообще не был рожден.

– Да, не беспокойтесь. Я все передам полицейским, которые за это отвечают. Еще раз спасибо.

Чтобы сделать доклад начальству, я должна быть максимально уверенной в том, что говорю. И мнение врача, эксперта, стоит учесть.

Она уходит, и мы слышим удаляющийся топот ее туфель на мягкой подошве. Я сажусь на стул рядом с Лиз.

– Бедные родители, – бормочу я.

– Бедный ребенок, – говорит Лиз.

Пока мы сидим в тишине, я вспоминаю недавно прочитанный роман. Его главная героиня была на седьмой неделе беременности и хотела сделать аборт. Она пришла на консультацию и спросила о развитии ребенка. Из этой книги я узнала, что на седьмой неделе у эмбриона уже есть сердцебиение, печень, маленькая ручка и зачатки ножек. Тебе было семь недель. То, что я считала просто скоплением клеток в матке, было уже крошечным ребенком. Никто не сказал мне об этом. Ты сама не спрашивала. Если бы я знала. Ты бы все равно убила его.

Я подскакиваю со стула и пугаю этим Лиз.

Мысли о мертвом младенце и о моем нерожденном ребенке смешиваются в голове. Я больше не могу сидеть и выхожу на улицу.

– Все хорошо, – говорю я и кладу руку ей на плечо. – Мне просто нужно подышать свежим воздухом. Я выйду на улицу и сообщу обо всем в диспетчерскую. Там связь лучше.

Оказавшись снаружи, я прислоняюсь к стене больницы. Яркие и болезненные воспоминания накатывают на меня волной, и я всеми силами стараюсь отогнать их. Вдруг поступает частный вызов по рации.

– 215, – отвечаю я.

– А, Бутс, – я улыбаюсь, когда слышу, как Терри произносит мое прозвище с шотландским акцентом. – Как вы там?

– Не так плохо, Терри, спасибо.

– Я просто хотела узнать, в порядке ли вы. А еще инспектор хочет знать, что вам удалось выяснить.

Я пересказываю Терри слова врача, и она обещает передать эту информацию нужным людям. Мне не нужно проверять, с кем она свяжется. Я уверена: она знает, что делать.

– Как ты сама? – спрашивает она. – И Лиз? В каком вы состоянии? Похоже, это сложный вызов.