На службе России

Один из них – Алексей Добровольский – сломлен. Дает нужные прокурору показания. Признает себя виновным… 10 января суд опрашивает Брокса-Соколова, который, ставши лжесвидетелем, говорит то, что ему подсказано… На “открытом” процессе публика состоит из гебистов. Показания свидетелей истолковываются судом произвольно, извращаются.

{Например, выступивший в качестве свидетеля, Евгений Кушев обращается с письмом в “Комсомольскую правду”, конечно, не опубликованным: “По существу, – пишет он, – я на суде только подтвердил показания Добровольского и Лашковой, что я взял у них по собственной инициативе почитать три брошюры, изданные НТС” (“Посев”, апрель 1968 г.)}

Но теперь не 1938 год. Обвиняемые – другие, герои. И общественность другая.

9 января генерал Петр Григоренко {Считавший себя “истинным ленинцем”, П. Григоренко включился еще ранее в освободительную борьбу. В октябре 1968 г. “Посев” напечатал его неопубликованное письмо в “Правду” и в “Известия”, обращенное к избирателям. Заголовок письма: “Почему я не буду голосовать за Косыгина”. За это письмо будущий защитник крымских татар подвергается аресту} передает иностранным корреспондентам текст заявления двенадцати друзей подсудимых, требующих допуска в зал суда. 19 января КГБ срывает пресс-конференцию о суде на квартире Людмилы Гинзбург (матери подсудимого)… Но сведения о суде все же становятся известными, распространяются за рубежом.

Производит впечатление поведение адвокатов. Выступают, не как подпевалы прокурора, а как настоящие защитники. По выходе из трибунала публика подносит им цветы. За свою смелую защиту адвокат Гинзбурга – Борис Золотухин – будет исключен из партии…

Другое новшество – пожалуй, главное: отзвук процесса четырех в стране. Протесты поступают в различные государственные и партийные инстанции, а также в органы печати. В ответ – как всегда, репрессии. На предприятиях, в учреждениях, учебных и научных заведениях, где работают “подписанты” протестов, проводятся заушательские собрания. На них выносятся заранее подготовленные “решения” об увольнении с работы. Так, например, происходит на профсоюзном собрании 16 апреля 1968 года – увольнение с работы подписантки учительницы В. Герлин. В заключительном слове она говорит: “Я не понимаю людей, лишенных гражданского нерва, людей, которых не интересует справедливость, как таковая, и связанная с ней честь нашей страны… Мне стыдно, стыдно за вас” (“Посев”, октябрь 1968 г.).

Напомним приговор. Галанскову – семь лет каторги, откуда он не выйдет живым. Бессмертный герой освободительной борьбы… Гинзбургу – пять лет, Добровольскому – два года, Лашковой – один…

НТС мобилизует в защиту осужденных западное общественное мнение. В недостаточных, очевидно, размерах: демократический мир тяжел на подъем. Но и на это власть реагирует болезненно. В помещенной в марте 1968 года в “Правде” статье “Крокодиловы слезы” сказано:

“Недавно им удалось мобилизовать за рубежом уважаемых и маститых писателей в защиту трех подлых отщепенцев, осужденных в нашей стране”.

Еще больше власть беспокоит другое. Процессом четырех, приговором Галанскова к медленной смерти корни инакомыслия в стране не вырваны. У приговоренных остаются в стране единомышленники. Не обнаруженные… Могут появиться и другие. По “наущению” НТС, конечно… Ведь сами по себе советские граждане додуматься ни до чего не могут… Об этом особенно показательно сказано в статье П. Маринина “Лишь бы платили – подлинное лицо главарей НТС”:

“Западные мастера идеологических диверсий отдают себе отчет в том, что на разных подонках, уже попавших в руки правосудия, далеко не уйдешь: гнилой лимон нельзя выжать один раз, не то что дважды. А что если?.. И где-то, на эмигрантских задворках, отыскивают организацию с русской вывеской, в данном случае НТС, срочно превращают ее в “центр идейной борьбы” и поручают завязать хоть какие-то связи с СССР. Авось найдутся новые подонки” (“Литературная газета” № 30, 1968 г.).

Впритык к суду четырех власть посвящает НТС ряд статей. Полный их учет сделать трудно {16 января 1968 г. – “Известия”, статья “Затянутые одним поясом”; 18 января – “Комсомольская правда”, статья “В лакеях”; 27 февраля – “Известия”, апокрифическое “Открытое письмо Брокса-Соколова М. Славинскому и его друзьям”, и т. д.}.

Центр НТС, со своей стороны, делает выводы:

“В официальной прессе было названо полное имя НТС, – Народно-Трудовой Союз. Этим узаконена его общеизвестность и право говорить о нем открыто.

Подтверждено наличие групп НТС в стране (так, описано возникновение группы на Волыни)…

Власть несет ответственность за обострение борьбы и злоупотребление именем определенной идейно-политической организации.

НТС в России должен осознать свое нынешнее значение, а его зарубежная часть должна всячески помогать правильной ориентации освободительной борьбы на родине” (“Посев”, февраль 1968 г.).