На стороне мертвецов

Княжич Урусов не шагнул — вывалился на площадь. Его шатало, лицо было залито кровью, словно все обрушившиеся на птиц удары попадали по нему. Но отступать он не собирался — княжич вскинул руку. Воздух дрогнул и на раскрытую ладонь из пустоты легла массивная рукоять того, что обычно называют Кровным Оружием. Родовым оружием Урусовых, доступным только членам рода, но каждому и где угодно, оказался… хлыст. Длинный гибкий хлыст, сплетенный из стальных полос. Сверкающая тонкая лента развернулась в воздухе… на лету отхватив вскинутую над головой медведя секиру вместе с рукой.

Варяжский отряд быстро и слаженно разделился надвое и рванул к Урусову, зажимая княжича в «клещи». Их было много, слишком много для одного малокровного. Бегущий впереди воин подпрыгнул, пропуская бьющий по ногам хлыст, и ринулся в ближний бой…

Митя смирился. Иногда ты стараешься, борешься, рвешься из кожи, надеясь справиться… и проигрываешь. Иногда обстоятельства оказываются сильнее тебя. Например, такие вот рыжие, бородатые, с секирами… обстоятельства.

— Я ничего, просто больше ничего не могу поделать. — с усталым вздохом сказал Митя.

— Бросишь их? Сбежишь? Бросишь, да? — сдавленно всхлипнула Даринка, и стукнула его хлипким кулачком по спине.

Митя только передернул плечами, будто сгоняя муху… и шагнул на площадь.

[1] Девки! Бабы!

[2] Медведь, сын Медведя

Глава 38. В гостях у Мары

Рывок вперед — быстро, выжимая из мышц каждую каплю скорости. Проскочить за спиной Урусова раньше, чем варяги заметят. Проскочить не удалось, заметили его сразу, но… кто-то презрительно свистнул вслед, не считая достойной целью улепетывающего мальчишку в мокром рваном тряпье, другой просто швырнул нож — Митя вильнул на бегу. Массивный нож с тяжелой рукоятью просвистел над плечом, лезвие с хрустом воткнулось в пожарный ящик у входа в гимназию. Отличный ящик — выкрашенный в ярко-алый цвет, с золотистым песком в открытом коробе и здоровенным замком на дверце. Митя с хрустом вырвал нож и всадил лезвие под скобу замка. Дзанг! Разлетелись оба — клинок вывернуло из рукояти, а скобу — из дерева. Внутри оказалось новехонькое ведро… и пожарный топор. Их Митя и схватил — дядя всегда говорил, что топор под его руку и размах плеч подходит лучше всего, а Митя возмущался, считая топор оружием плебейским и недостойным. А ведь и впрямь — удобно!

Нырком ушел к ящику, зачерпнул ведром песка… и с размаху сыпанул в лицо бегущему за ним виталийцу. Песок засыпал глаза и раззявленный в крике рот. Виталиец споткнулся, крутанулся на месте, отчаянно отплевываясь… Мчащиеся за ним товарищи захохотали, огибая его с двух сторон. Так они бежали прямиком на Митю — и хохотали!

И все его планы ударить виталийцам в тыл, прийти на помощь Урусову мгновенно оказались… у медведя под хвостом. Митя повернулся к преследователям — топор в одной руке, ведро в другой. Махнул ведром — струйка золотистого песка взметнулась навстречу врагам, но второй раз фокус не удался. Преследователи уклонились и песок осыпался на мостовую.

Митя прыгнул от просвистевшей рядом секиры, вжался спиной в ворота: качнулись створки, лязгнул заложенный изнутри засов. Виталийцы двинулись на него, аккуратно зажимая глупого мальчишку в «клещи»: один отчаянно ругающийся и трущий глаза, и двое ухмыляющихся. С ним не собирались сражаться. Он был добычей, такой же, как перепуганные девчонки за воротами — юноши-рабы на османских рынках ценились не меньше девушек.

Из-за спины все еще хихикающего виталийца взметнулся хлыст Урусова. Обкрутился вокруг шеи — короткий, влажный хлюп… И срезанная голова с примерзшим к уже мертвому лицу оскалом отправилась в полет. Отдельно от тела. Варяги яростно заорали и ринулись в атаку — вокруг княжича завертелся бешенный круговорот, стальной хлыст запел, очерчивая смертоносный круг… и тут же песнь стали… споткнулась. Возобновилась снова, но в ней уже слышалось отчаяние!

Двое оставшихся виталийцев ринулись к Мите. Теперь они не смеялись.

Опытные воины не собирались возиться с мальчишкой. Один замахнулся секирой — обухом, не острием, его все еще не собирались убивать. Митя извернулся угрем. Обух ударил в ворота. Лезвие пожарного топора сверкнуло на солнце… и краем мазнуло виталийца по лицу, отхватывая кончик носа!

Виталиец заорал… и ударил снова. Уже всерьез. Секира метнулась к Мите без замаха — просто прянула вперед, как атакующая змея. Лезвие целилось в живот, ледяной холод сковал внутренности. В голове крутился сумбур нелепых мыслей:

«Я так боялся убить… Сейчас убьют меня».

Это было так больно, так обидно, так глупо, что Митя суматошно дернулся — без цели, смысла и толка… отмахнувшись от секиры ведром. Лезвие качнулось в сторону, и Митя ринулся вперед, впритирку скользнув вдоль древка. Ухмыляющаяся физиономия оказалась прямо перед ним. Митя взмахнул пожарным топором… Топорище в мокрой, до крови ободранной веслами руке провернулось и… удар обухом обрушился варягу точно в лоб. В лоб! Обухом! Удар! От которого у виталийца разве что шлем загудит!