На стороне мертвецов

— Но он же… в полиции! — голос Ингвара упал до шепота, и он даже огляделся, точно говорил о… стыдной болезни. — А они все — душители свобод. Еще на маменьке вашей женился, ради карьеры… — голос Ингвара задрожал от разочарования.

Митя даже споткнулся, едва не врезавшись в соскочившего с извозчика немолодого господина, явно с дороги: запыленные сапоги, мятая пиджачная пара, небольшой кофр в руках.

Походя извинился и возмущенно уставился на Ингвара. И все-то полицейскую службу презирают! Ну ладно, люди светские, достойные, к их неприязни Митя привык, хоть и обидно… Но Ингвар? Это уже… чересчур! Да кто он сам-то такой, колбасник немецкий? А еще… Митя только сегодня осознал, что у отца к матери и впрямь были чувства, а не один лишь расчет, что отец тоже тосковал по ней, а этот… грубый, бестактный человек…

— Не ваше дело! Господин ценитель свободы… убивать и грабить!

Приезжий господин тем временем ключом, по-хозяйски, отпер двери особнячка с чайной лавочкой на первом этаже. Следом двое, сдается, приказчиков, сгружали ящики.

— Если бы не бездельники, которые отнимают у трудящихся людей плоды их трудов, доводя до нищеты, убийств и грабежей вовсе бы не было! И полиция была бы не нужна! Вот и выходит, что…

Что именно выходит, Ингвар досказать не успел.

Домик, только что тихий и безмятежный, содрогнулся. Грянул выстрел и донесся пронзительный женский крик.

Ставни с грохотом распахнулись, точно изнутри в них ударило пушечное ядро. Из окна выпрыгнули мужчина… и подушка. Легко, будто и не со второго этажа прыгал, приземлился на составленные под стеной картонные ящики, соскочил наземь, и прижимая подушку к животу, рванул прямиком к Мите.

— Врешь, не уйдешь, кобель блудливый! — приезжий господин перевесился через подоконник, обеими руками держа дымящийся паро-беллум.

— Мусичек, прекрати! — замотанная в простыню дебелая рыжая красотка метнулась к стрелку, распласталась рядом на подоконнике, одной рукой пытаясь отобрать паро-беллум, а другой придержать свесившегося из окна, не иначе как супруга, за штаны. — Ты ж его убьешь… на каторгу попадешь… или сам упадешь…

«В гробик попадешь» — мысленно закончил Митя.

Разгружавший коляску приказчик метнулся наперерез беглецу. С нечеловеческой ловкостью изогнувшись, тот поднырнул под руку. Лягнул ногой… от смачного пинка приказчик ткнулся носом в брусчатку. Не отпуская подушки, беглец вихрем пронесся мимо Мити.

«Подушка спереди ему, конечно, нужнее. Сзади-то у него хвост»

Зад беглеца покрывал такой слой курчавых волос, что это казалось почти приличным, а в такт размашистым прыжкам вилял… лохматый серый хвост! Митя ошалело потряс головой и… со всей силы дернул Ингвара за форменный ремень. Ингвар с размаху уселся на землю.

— Бабах-бабах-бабах! — три выстрела из паро-беллума слились в один… Дзанг! — пуля высекла искру из брусчатки точно меж ног сидящего Ингвара. Басовитое мужское «А-а-а!» и пронзительный женский визг — стрелок пошатнулся от отдачи. Сквозь пар, затянувший окно после выстрелов, взбрыкнули мужские ботинки. Лавочник плашмя, как лягушка, шмякнулся на составленные под окном ящики. Картон упаковок жалобно хрупнул, проламываясь — свертки с чаем посыпались на мостовую. «И-и-и!» — рыжая дама в развевающейся простыне спикировала прямиком на супруга. Из груди лавочника вырвался жалобный вой, ящик сплющился окончательно. Дама мгновение сидела неподвижно… а потом принялась самозабвенно орать, не забывая кутаться в простыню.

— Убили! Хозяина с хозяйкой как есть убили! — завопил вскочивший на ноги здоровяк-приказчик.

Визг рыжей дамы приобрел оттенок трагизма: она явно была согласна, что убили, вот почти совсем…

— Э-э-эк! — разгневанный приказчик подхватил ящик, и словно античный дискобол, с размаху швырнул его вслед беглецу.

Ящик полетел! Раскрываясь на лету и роняя свертки с чаем, он летел, летел, летел беглецу прямиком в ноги…

Беглец взвился в прыжке — он в одну сторону, подушка в другую. На лету перевернулся через голову… и… на брусчатку приземлился громадный… лохматый… серый… пес?

— Волк! — тут же понял свою ошибку Митя.

— Ауррр? — волк развернулся… В рыке этом звучали совершенно человеческие, отчетливо оскорбленные интонации. Волчья лапа придавила сверток с чаем, сверток лопнул, мелкая чайная пыль ударила в нос, волк чихнул… Громогласно. Второй раз, третий… Налитый кровью взгляд нашел швырнувшего ящик приказчика. Рыча и чихая, чихая и рыча, волк кинулся к обидчику.

— А-а-а! — заорал тот и со всех ног рванул под защиту чайной лавочки.

— А-а-а! — дверь лавочки распахнулась, оттуда выскочил второй приказчик, вооруженный железным ломом. И с воплем. — Бей блохастых! — кинулся на защиту приятелю.

— Тыдыщ! — лом шарахнул по брусчатке — волк ловко скакнул в сторону. И прежде, чем приказчик снова успел взмахнуть ломом, с яростным рыком сшиб его на мостовую.

Навис, жутко зарычал, скаля клыки… и снова чихнул, забрызгав зажмурившегося приказчика соплями.

Взвыли оба, разом, и принялись утираться: лежащий приказчик рукавом, а плюхнувшийся ему на живот волк — тоже рукавом. Приказчика.