На стороне ребенка

Пускай безмолвствует темный язык бессознательного, который объединяет всех людей на свете, сплачивает, структурирует, переплетает их друг с другом, зато на этом языке говорит тело. У ребенка любая патология психосоматична, да и у взрослого то же самое, если «оно» не может «себя» высказать.

Почему музыка оказывает терапевтическое воздействие на слушателей? Потому что музыка, сама по себе, уже символизация переживаний и обмена между людьми; посредством искусной системы сигналов, своего, отличающегося от речевого, фиксированного кода, она передает эмоции от одного человека другому. До-вербальное – это уже символическое. И потом, это общение. Это самовыражение человека, который еще не может говорить: ребенок говорит мимикой, и если его мимику не «слышат», не улавливают в ней ответа на то, что происходит вокруг него, – он прибегает к своему собственному способу слушать и осмыслять все то, что говорится в этот момент, он играет это своим телом, с риском надломить в себе человеческое и придать чрезмерную ценность животному. А животное – это не человеческое, это его влечение к смерти (в смысле смерти субъекта желания и жизненности анонимного индивидуума данной породы, млекопитающего, но не языкового существа). Желание – это желание межличностной коммуникации у людей; это и есть язык. А бессознательное постоянно находится внутри языка при условии спонтанности самовыражающегося человека.

Какой же язык воспринимает ребенок? Если посредством доступных ему слов не ввести его в язык чувств и идей, он воспринимает (то есть понимает) только ритуал, связанный с питанием и поддержанием жизни в его теле. Животные едят, когда находят пищу, а человеческие детеныши могут сохранить фиксацию на пищевом ритуале. Но этот ритуал, установленный социальной группой, утвержденный медициной, может исказить символический смысл отношений между питающим и питомцем. Мать не слушает призывы младенца, потому что ей раз и навсегда вдолбили правило: «нужно» каждого ребенка кормить каждые три часа, потому что наука требует кормить его каждые три часа. Пока младенец лежал у груди, он сосал, когда чувствовал голод; с появлением рожков все подчинилось правилам и нормам. Это обедняет язык чувств. Торжество гигиены – баночки с детским питанием, где все протерто до кашицы! Но как же быть с ожиданием, когда текут слюнки, и с созерцанием озабоченной мамы, которая стряпает кушанье, – затейливо, с выдумкой приготовленное, с неповторимым запахом овощей и фруктов, которые она чистила, разговаривая с ребенком… Все то, что пленяло малыша, отнятого от груди, и персонализировало отношения между матерью и ребенком на подступах к трапезе, все это, пронизанное символическим смыслом, исчезает в индустриальных странах у нас на глазах. Fast food!

4 главаВторое рождение

Человек в состоянии детства