На стороне ребенка

Раз уж невозможно перестроить школьную систему, то хоть в самой-то школе можно организовать клубы, мастерские, чтобы создавать там то, что можно продавать: рисунки, гончарные изделия, миниатюры; даже платные услуги населению можно оказывать.

Вместо того, чтобы опасаться за сохранность частных домов, можно было бы привлечь детей к уборке этих помещений, к благоустройству их. И у себя в квартале, возможно, они могли бы заняться тем же. Конечно, остается открытым вопрос безопасности, социальных поддержек, страхования, но не следует все видеть только в черном свете. И за мэрией тут не последнее слово.

Почему не платить детям во время обучения? Почему не оценивать материально их успехи?

А не имело бы смысла и у нас, как это делают в Америке, где студенты оплачивают свое обучение, подрабатывая где-либо, – установить плату за обучение, которую должны были бы вносить сами студенты? Тогда обязательное образование обрело бы смысл, ведь… на заработанные деньги студентам удается даже сеансы психоанализа оплачивать. А нет ли здесь общего со школой? Тогда, сохраняя тот же ценностный ряд, можно предложить, чтобы и школьники, не ожидая, пока они станут студентами, сами оплачивали обучение. Возможно, тогда и отношение к школе изменится?

Я уверена в этом. Но для этого надо изменить программы. Если программу можно будет выбирать, то дети выберут то, что им необходимо, и будут стараться, даже охотно пойдут на какие-то жертвы, чтобы только попасть в список на эти занятия.

Никто из детей не начинает сеансы психоанализа бесплатно – у каждого есть право только на три бесплатных сеанса, которые оплачиваются за счет родителей или социального страхования. «Если тебе интересно, – предупреждаю я ребенка, – а это станет тебе понятно через три сеанса, – то дальше психоанализ будет платным; не бог весть сколько, но платить обязательно». И малыши приносят камешки, а кто постарше – марки или, если есть, карманные деньги, 10 сантимов[185]. Если ребенок приходит с пустыми руками, я поздравляю его с окончанием работы (или – с его забывчивостью) и предлагаю принести что-нибудь, если он действительно хочет продолжить работу, и не отменяю следующей встречи. А родителей утешаю, что нечего волноваться за своего ребенка: раз он не считает, что за эти сеансы следует платить 10 сантимов, значит, так оно и есть. Он прав. Он не чувствует необходимости в моей помощи или не доверяет мне. С вами будет так же. Эта символическая цена является удивительным рычагом интереса, она поощряет ребенка к самовыражению. Иногда, правда, бывает, дети выискивают всяческие способы, чтобы их к этому не вынуждали, несмотря на то что приготовить марку, найти камушек, принести его – труд невелик. Но если и это кому-то затруднительно – стало быть, перед нами те, кому действительно не хочется, чтобы с ними работали. А вместо него (или – нее) приходят родители, которых волнует, что происходит с ребенком. «Приходите поговорить о том, что с ним творится, – приглашаю я их. – Поразмышляем вместе, почему ребенок пока еще не может взять на себя ответственность за себя самого». Часто виноваты в такой ситуации сами родители. Правда, они уже чувствуют, что что-то неладно, а он – еще нет. Он лишь активно или пассивно протестует против того, чтобы им кто-то распоряжался.

Договоренность о необходимости символической платы совершенно понятна и совсем маленьким детям. Эта плата означает его желание; знак того, что ребенок хочет идти навстречу.

Что же до настоящей платы за психоаналитические сеансы, то у меня бывали такие четырнадцатилетние пациенты, которые считали для себя это долгом чести и платили часть, сколько могли, а остальная часть оставалась их долгом чести родителям или мне…