На стороне ребенка

Взрослому обществу трудно рассматривать детство со всеми присущими ему свойствами, не прибегая к критериям экономического порядка, таким как производительность, рентабельность. Рассуждают о том, как обучить будущего человека, как подготовить его к производству. Всякий раз, когда мы занимаемся креативными возможностями ребенка, мы ждем от него какой-либо художественной или научной продукции; если отказываемся видеть в нем невинное и легковесное существо, то подходим к нему как к разумному карлику, маленькому взрослому, чудо-ребенку. Его креативность признаётся только в том случае, если приносит пользу миру взрослых.

В этом смысле креативность – художественного или научного порядка – присуща скорее не ребенку младше десяти лет, а подростку в переломном возрасте, сублимирующему свою неуравновешенность и отталкивающемуся от своего непосредственного окружения. Напротив, первые десять – двенадцать лет жизни соответствуют полному расцвету непосредственности. Ребенок способен на самые разные выдумки: и в будничной жизни, и в языке его изобретательность постоянно бьет ключом. Но это совсем не то что изобретательность в области искусства или научных изысканий. Современные воспитатели путают креативность и непосредственность. Ребенку присуща именно непосредственность, она помогает ему проявить его дарование, но это еще не делает его маленьким гением. Ни артистом, ни художником, ни великим ученым. Его дар – это гений свободы, которым обладают решительно все дети на свете, если их не вовлекают в преждевременное соперничество.

Каким образом можно обнаружить истинные способности к восприятию, чувства, знания ребенка младше десяти лет? С помощью тестов? В беседе? Ребенок в этом возрасте приспосабливает свои ответы к желаниям взрослого, он или подражает ему сознательно, или подчиняется бессознательной мимикрии. Его собеседники декодируют его язык, исходя из своих собственных критериев, ориентиров и эталонов. Они устанавливают контроль над ребенком, любой ценой стремясь обнаружить в нем какое-нибудь дарование, отклонение, пытаясь определить роль, которую он мог бы играть в обществе. Он оценивается, исходя из его возможностей вписаться в общество.

Если смысл детства не только в том, что оно сложный и необходимый переход, если оно не только время инициации и ученичества – на что оно годится? С точки зрения экономиста и социолога – ни на что. А между тем оно может дать нечто незаменимое.

Показатель: ребенок ориентируется в мифологии как рыба в воде. Он бесконечно ее воссоздает. Это его первоначальный язык. Мифология обогащает и населяет его воображение. Сон наяву. Путешествие, высвобождающее его из границ тела с его сиюминутным размером. Может быть, ребенок – наш посредник в отношениях с реальностью. Он напрямую связан с самой главной реальностью, которую мы, взрослые, воспринимаем лишь в искаженном виде через метафоры и символы с помощью системы условностей.

Воспринимает ли ребенок реальность нашей реальности? Это не просто гипотеза. В первые месяцы жизни он не способен к рефлексии, но в процессе становления его разум начинает отражаться вовне. Если прибегнуть к метафоре, разум – как свет, освещение мира, которое каждый носит в себе. Отразить свой разум вовне? Для этого нужен объект. Кроме того, ребенок может излучать свой разум, а может и держать его под спудом, если из-за своего разума оказывается жертвой представлений о нем других людей. В самом деле именно дети с преждевременным развитием интеллекта – в случаях, если об этом никто не подозревает, то есть если их не признают ценными собеседниками, за неимением речевых объектов, поверхностных и тонких сенсорных связей, стимулирующих привязанности и общение, звуков, форм, слов, музыки, игрушек, движений, – через несколько месяцев начинают казаться отсталыми, аутичными, невротичными. Их символическая функция – язык сердца – не вписалась в телесное взаимодействие, необходимое для физического выживания.