На тайной службе у Москвы. Как я переиграл ЦРУ

Я хорошо помню генерала Короткова. Во время наших встреч в Берлине или Вене мы часто вели с ним продолжительные диспуты о внутриполитической обстановке в ФРГ. Его отличный немецкий язык, окрашенный венским диалектом, его элегантная внешность и манеры сразу же вызвали у меня симпатию. Он хорошо ориентировался в различных политических течениях в Федеративной республике. Не раз мы с ним горячо спорили, когда он выражал свои опасения по поводу возникновения и распространения праворадикальных группировок в ФРГ. Тогда я не разделял его мнения. Очень жаль, что сейчас я уже не могу сказать ему, насколько он был прав, так как несколько лет тому назад он скончался.

Но вернемся к той февральской ночи 1969 года. Если говорить о моем тогдашнем состоянии, то я, пожалуй, не смогу подобрать нужного слова для его характеристики. Это было какое-то неопределенное состояние между напряжением и разрядкой. Недавнее напряжение еще не прошло окончательно, однако оно ослабевало. Ведь я преодолел все, что надо было преодолеть, и вот наконец свободен. Передо мною стоял вопрос: что будет теперь? Как сложится моя дальнейшая жизнь? Мне уже перевалило за пятьдесят. Смогу ли я вообще привыкнуть к совершенно незнакомому мне социальному окружению? Слова «социализм», «социалистическая страна» я знал только теоретически. Но кем я смогу работать? Как я смогу оказать максимальную пользу моим друзьям? Все это были вопросы, которые создавали новую напряженность. Я закрыл глаза и проследил еще раз мой жизненный путь. Родительский дом, школа, военное время, лазарет, учеба, реферат по Швейцарии, Нидерланды, плен, освобождение из плена, учеба в Бонне, организация Гелена, ставшая затем БНД, судебный процесс, пребывание в тюрьме.

Не хочу скрывать, что положение, в котором я вынужден был пребывать в течение почти десяти лет, требовало отношений особого доверия к моим советским партнерам. Личные отношения и общая политическая программа, которая связывала меня с офицерами советской разведки, помогли мне справиться с большими трудностями и психологическими нагрузками.

«Вот мы и приехали, мы уже на месте», — вернул меня к действительности мой спутник. Для меня начиналась совершенно новая жизнь. Дело не только в том, что я был наконец свободен. Я вступал в новый мир, к которому мне еще предстояло привыкнуть. Конечно, этот процесс проходил не без проблем. Но мои старые и множество новых друзей делали все, что могли, чтобы я нашел свое место в новой жизни. Мне, однако, стало ясно, что моя акклиматизация пройдет лучше всего, если я найду работу, которая заполнила бы все мое существование. Я не собирался вести жизнь досрочного пенсионера, а хотел сейчас спокойно нагнать то, в чем мне до сих пор было отказано. Например, еще до войны я много занимался проблемами преступности среди молодежи и с удовольствием написал бы диссертацию на эту тему.

Тридцать лет спустя я, однако, нашел другую тему. 19 января 1972 года я защитил диссертацию на тему «Постоянство политики германского империализма», и мне была присвоена степень доктора права. Еще до этого я получил звание доцента и стал преподавателем в моем старом Берлинском университете, носящем сейчас имя Гумбольдта, на отделении криминалистики юридического факультета. Возможно, в каком-то отношении я более неудобный, более критически настроенный и более избалованный гражданин Германской Демократической Республики, чем мои коллеги. Однако это вполне естественно, ведь я прошел путь совершенно другого развития. Он несет на себе также и отпечаток моей деятельности разведчика в пользу Советского Союза, причем там, где находился один из перекрестков главных направлений мировой политики пятидесятых годов. Я приложил все усилия, чтобы моими познаниями и моим опытом помочь студентам составить ясное представление об условиях жизни при капитализме.

В семидесятых годах я встретился с моими сокурсниками по учебе в Боннском университете — Хайнцем Энгельбертом и Карлом-Гюнтером Бенингером. Когда оба профессора пришли поздравить меня с 60-летием, я очень обрадовался этой встрече. Профессор Бенингер сказал мне тогда: «Да, о том, что ты взял на себя, мы, конечно, не могли и подозревать. Мы только могли констатировать, что Фельфе отошел от нас». Мы вспоминали всякие наши дела из боннского периода. А вспомнить было что, поскольку приходилось, чтобы держаться на поверхности, прибегать к различным ухищрениям.

Многие студенты, которые слушали мои лекции и с которыми я вел дискуссии на семинарах, работают сегодня на ответственных постах по защите нашей республики. Я теперь горжусь ими, как и они когда-то гордились своим профессором, поскольку я не скрывал от них, какой была моя жизнь, когда знакомился с ними. Иметь возможность гордиться своими учениками, которые хорошо проявляют себя в жизни и работе, — что еще может быть дороже для учителя?