Наедине с футболом

…Самый простой из всех «звезд» – Чарльтон. Самый обыкновенный. В глаза не бросается, наружность вполне заурядная. Среднего роста, среднего сложения, рано облысевший, лицо малоподвижное, не отмоченное каким-либо своеобразием. Скромный, незаметный человек, из клерков, которые тысячами ходят по Лондону в котелках, с зонтами-тросточками. Лишь приглядевшись, чувствуешь, что держит он себя с достоинством. Впрочем, быть может, это ощущение появляется потому, что приглядываешься ты к Чарльтону и не можешь допустить, чтобы в нем не было ничего, что объясняло бы его игру.

Но игра-то его проста. Если представить, что он точно так же много бегает, пасует, обводит, бьет по воротам, но при этом частенько ошибается, то мы вынуждены будем признать, что таких игроков на белом свете немало. А Чарльтон оставил о себе память как об игроке не ошибавшемся, благодаря чему и живет его имя. Играя по всему полю (казалось даже, что оно ему коротковато), он не ошибался в выборе позиции в обороне и в отборе мяча; делая рывок, не ошибался в том, что на облюбованном участке встретит мяч; не ошибался, руководя партнерами своим сильным смелым пасом; не ошибался и когда выскакивал па ворота и бил просто, прямо и метко. Никаких необычайных, немыслимых, неповторимых движений. Естественную, логичную игру он довел до совершенства, и в его исполнении она приобрела черты искусства. Если лицезрение иных «звезд» заставляет нас вздыхать: «Уму непостижимо, таким надо родиться!» – то в Чарльтоне нет ничего обескураживающего. В этом он сродни Пеле.

Если мальчику твердить: «Играй, как Мюллер (или Эйсебио, или Гарринча, или Бест)», то это дурость и обман. У тех игра предопределена телесными особенностями, нестандартным сложением. Наказ «играй, как Чарльтон» допустим и полезен. В выносливости и быстроте Чарльтона, в отточенности его пасов и ударов, в его ориентировке, когда он среди толпы игроков не блуждает и не спотыкается, а словно разгуливает по подметенным дорожкам своего сада, – во всем этом прежде всего угадывается, что он честно служит футболу, проник в его суть и научился лучшим образом делать то, что могут и другие на его месте, если поставят себе такую же цель. Он не кажется «родившимся Чарльтоном», он кажется «сделавшим себя Чарль-тоном».

Кому-то может померещиться, что автор несправедлив к Чарльтону. Я говорю лишь о своем впечатлении и охотно поверю доводам знатоков, которые укажут, что у Чарльтона были с детства какие-то исключительные задатки, чтобы стать идеальным диспетчером, атакующим, стреляющим и как орехи щелкающим любую тактическую задачу. С трибун «Уэмбли», Гвадалахары и Лужников я их не заметил. Да и не вдруг взошла его звезда. Фамилию Чарльтона можно встретить в списке англичан, приезжавших на чемпионат мира в 1958 году. Однако там на поле он не выходил. А было ему тогда 20 лет. В этом возрасте Пеле и Беккенбауэр уже были знаменитостями.

Все же я дорожу своим впечатлением. Слишком уж много промелькнуло перед глазами игроков, пусть и наделенных талантом, но мало, почти ничего не сделавших для футбола, оставивших нам на память о себе одни сожаления и обманутые надежды… Талант ничего не гарантирует, требуется совпадение таланта и характера. Наблюдая за Чарльтоном, я всегда видел в нем личность. Прежде всего личность. Человека, который не способен был подвести ни команду, ни футбол, ни нас, зрителей. Верность каждого его шага и движения на поле воспринималась как верность игре. Право же, такие цельные люди встречаются реже, чем способные дриблеры и бомбардиры.

…Если Чарльтон самый простой из «звезд», то бразилец Гарринча самый необычайный. Защитники, играющие против него, как один восклицали: «Ничего не могу понять!» Привыкнув отгадывать следующее движение форварда, следя за его ногами, с Гарринчей они действовали невпопад, потому что не могли найти связь между тем, что он делал в это мгновение и в следующее. Низенький, сутулый, широкогрудый, с простодушным малоподвижным лицом, на котором трудно было что-то прочесть, он довел до полного правдоподобия свой коронный финт, и хотя все знали его механику, все же клевали на него, как пескари. Гарринча делал падающее движение влево, которое по всем разумным правилам можно было только продолжить в ту же сторону, – защитник перекрывал это направление, а Гарринча непостижимым рывком перебрасывал тело вправо и мчался с места в карьер дальше. Этот финт и мгновенно набранная скорость позволяли ему прокатываться вдоль продольной линии поля, по сути дела, беспрепятственно. Вечная угроза прорыва на правом фланге заставляла оттягиваться в ту сторону центральных защитников, и партнеры Гарринчи получали вольготную жизнь.