Наедине с суровой красотой

Это утро середины мая было синим и чистым, и осины над нами только-только расцветились тем оттенком зеленого, который так и светится. Джудит, одетая в винно-бурые шальвары с черной маечкой под белую блузку, пела матросские песни и вносила в землю компост, а я выкапывала янтарные осиновые корешки, змеившиеся по всему моему участку. Всегда любила пачкаться! Было приятно зарываться руками в землю, пусть даже почерневшие полумесяцы под ногтями пришлось бы потом отмывать щеткой. В воздухе пахло свежеоттаявшей почвой, еще влажной и жирной. Сосновые чижи чирикали в хвое там, где была повешена кормушка. Элвис расположился на ступеньках, наблюдая за нами сверху.

Всегда любила пачкаться! Было приятно зарываться руками в землю, пусть даже почерневшие полумесяцы под ногтями пришлось бы потом отмывать щеткой.

Когда мы завершили посадки, Джудит церемониальным шагом промаршировала назад к своей машине и вернулась, распевая: «С днем рожденья тебя, с днем рождения, Карен!» В руках она несла маленькую золотую тарелочку, на которой были уложены квадратики мха и гальки, пара незнакомых монеток и крохотные кусочки слюды. В центре стояла двухдюймовая фигурка Аматэрасу, японской богини солнца, подательницы благодати. Посохом ей служила деревянная щепка. Это был один из «богининых садов» Джудит – она разместила их в своем доме и саду, и я восхищалась ими. Самый большой стоял рядом с входной дверью и был сделан из моховых кочек размером в ладонь, выкопанных на участке, и камней, которые надарили ей дети. Центром его была пятидюймовая Веста, римская богиня дома и здоровья.

– Она напоминает мне Марию, – сказала Джудит, глядя на Аматэрасу.

– Которая дева или которая шлюха? – уточнила я, скроив рожицу.

Джудит покачала головой:

– Нет, Марию скорбящую. Марию сострадательную.

– Это самое прекрасное из всего, что кто-либо когда-либо для меня делал, – призналась я.

Я поставила «богинин сад» на стеклянный столик на террасе, где Аматэрасу предстояло жить на открытом воздухе все лето, прежде чем переселиться на зиму на мой письменный стол.

Потом я наполнила два фужера-флюте игристым вином и шамбором[39], и мы с Джудит подняли тост за новый сад и сорок второй год моей жизни, закусывая креветочными котлетками, приготовленными мною, и салатом из зелени с зеленым яблоком и пеканом. Джудит прочла одно из своих любимых стихотворений, «Доброту» Наоми Шинаб Най («И прежде чем поймешь ты, что́ есть доброта, тебе не избежать потерь»), и мы обменялись историями о медведях.

– Просто задери юбку, когда увидишь медведя, – посоветовала она. – На женщин они не нападают.

– Точно! – рассмеялась я. – Ведь мы с тобой так часто рассекаем по лугам в платьишках… Откуда ты только такое выкопала?

Джудит пожала плечами.

– Женщины и медведи, – сказала она, – это старая история, дорогуша.

Я вспомнила, как Джудит рассказывала мне о том, как возилась в саду при свете свечи, набросив на плечи похожий на шкуру плед.

– Мне почти что хочется рычать, когда я так делаю, – с усмешкой сказала она.

Истории, в которых медведь постоянно сталкивается с людьми, всегда заканчиваются плохо для медведя.

Вечером, когда Джудит со мной распрощалась, начался дождь, холодный весенний дождь, который шлепал по только что перекопанной земле в саду. Я закрыла окна в хижине и смотрела, как воздух становится все гуще от капель. Вдоль дорожки стали собираться кучки града, а к сумеркам повалили пухлые мокрые хлопья, и я выбежала наружу, чтоб укрыть посадки брезентом, свернув его на манер палатки над катананхе. Когда я проснулась на следующее утро, сад был укрыт трехдюймовым слоем свежего снега, а длинный стебель катананхе сломался.

– Наверное, мы чуточку поторопились, – сказала на это Джудит.

* * *