Народники-беллетристы

Опыт готовил ему, однако, новое разочарование. Чем дольше жил он в деревне, тем больше убеждался в полной невозможности привить крестьянам "новые взгляды на вещи", т. е. сознание "всей выгодности общинного, коллективного труда на обитую пользу". Проповедь таких взглядов в лучшем случае вызывала в слушателях "ужаснейшую зевоту". А иногда, как мы увидим ниже, дело принимало совсем неожиданный оборот. Рядом практических соображений крестьяне доказывали Гл. Успенскому неприменимость его "новых взглядов" к деревенским порядкам. Вообще отрицательное отношение "деревни" к пропаганде автора было так велико и так постоянно, что он не раз давал себе зарок "не говорить с ними об их крестьянских распорядках, так как в большинстве случаев такие разговоры совершенно бесплодны и ни к чему практически путному не ведут". Само собою понятно, что такое положение дел сильно огорчало нашего автора, пока одно случайное и "совершенно ничтожное обстоятельство" ее придало нового оборота его мыслям. Благодаря этому счастливому обстоятельству, у него выработался новый взгляд на крестьянскую жизнь, его теоретические Wanderjahre окончились, и он вошел в надежную, как ему казалось, гавань. Тогда начался третий последний период его деятельности.

В чем же состоит сделанное Гл. И. Успенским открытие?

V.

Прежде он, подобно другим народникам, объяснял себе все стороны крестьянского быта чувствами, понятиями и идеалами крестьян. И мы знаем уже, что при таком объяснении многое оставалось для него необъясненным и противоречивым.

Вышеупомянутое "случайное обстоятельство" заставило его поступить как раз наоборот, т. е. в формах народного быта поискать ключ к народным понятиям и идеалам, а происхождение народных бытовых форм попытаться объяснить "условиями земледельческого труда". Попытка такого объяснения увенчалась значительным успехом.

Жизнь и миросозерцание крестьянина, прежде казавшиеся ему темными, противоречивыми, бессодержательными и бессмысленными, неожиданно получили в его глазах "удивительную стройность" и последовательность. "Широта и основательность этой стройности, — говорит он, — выяснялись мне по мере того, как я положил в основание всей организации крестьянской жизни — семейной и общественной — земледельческий труд, попробовал вникнуть в него подробнее, объяснить себе его специальные свойства и влияние на неразрывно связанного с ним человека". Оказалось даже, что особенностями земледельческого труда объясняется не только склад крестьянской семьи и общины, но и его веками испытанное долготерпение, его религиозные верования, его отношение к правительству и, наконец, даже к самим гг. народникам.

Земледельческий труд ставит крестьянина в полную зависимость от непонятных ему и, по-видимому, совершенно случайных явлений природы. Природа "учит его признавать власть, и притом власть бесконтрольную, своеобразную, капризно-прихотливую и бездушно-жестокую". И крестьянин "умеет терпеть, терпеть не думая, не объясняя, терпеть беспрекословно. Он знаком с этим выражением на факте, на своей шкуре, знаком до такой степени, что решительно нет возможности определить этому терпению более или менее точного предела".

Само собой понятно, что крестьянин олицетворяет природу, случайности которой для него "сосредоточиваются в Боге". Он верит в Бога "крепко, непоколебимо" и "ощущает его близость почти до осязания". Он молится ему, чтобы снискать его расположение, хотя не знает толком ни одной молитвы. Гл. Успенскому удалось однажды услышать весьма интересное исповедание веры. "Верую во единого Бога отца, — учил знакомый ему крестьянин, Иван Ермолаевич, своего сына, — и в небо и в землю. Видимо-невидимо, слышимо-неслышимо. Припонтистился еси, распилатился еси… а дальше Бог знает, что было", — замечает автор. Все это крайне нелепо и бестолково, но необходимо, неизбежно и в самом деле очень "стройно". Религиозное суеверие представляет собою естественный продукт отношений крестьянина к природе, "особенностей земледельческого труда". Мысль крестьянина порабощена "властью земли" и природы. В лучшем случае она может дойти до создания какой-нибудь "рационалистической" секты, но никогда не может возвыситься до материалистического и единственно-правильного взгляда на природу, до понятия о власти человека над землею.

Свойствами того же земледельческого труда объясняется и власть большака в крестьянской семье.

"Глава в доме, власть домашняя нужна, — говорит Гл. Успенский. — Этого требует опять же сложность земледельческого труда, составляющего основание хозяйства, и зависимость этого труда от велений и указаний природы"