Наш общий друг. Часть 3

Солнце было уже высоко, когда она тихонько встала, чтобы дать ему необходимыя лкарства и покормить его. Полная безпомощность этого распростертаго, разбитаго тла ужасала ее, но въ немъ самомъ, повидимому, ожила надежда.

— Ахъ, Лиззи, любимая моя! — проговорилъ онъ слабымъ голосомъ. — Какъ отблагодарить мн тебя за все, чмъ я теб обязанъ, если я выздоровлю?

— Не стыдись меня, и ты отблагодаришь меня съ лихвой, — отвчала она.

— Цлой жизни не хватитъ, чтобъ отблагодарить тебя, Лиззи.

— Такъ живи же для этого, живи для меня, Юджинъ. Живи, чтобы видть, какъ я буду стараться стать лучше, потому что я хочу, чтобы у тебя не было причинъ стыдиться меня.

— Ты жестоко заблуждаешься, моя милая двочка.- (Еще ни разу, со дня своего несчастія, не напоминалъ онъ тономъ и манерой прежняго Юджина до такой степени, какъ въ эту минуту.) — А я, напротивъ, думалъ, что мн, пожалуй, ничего не остается лучшаго сдлать, какъ умереть.

— И оставить меня жить съ разбитымъ сердцемъ?

— Я не то хотлъ сказать, дорогая моя. Я не объ этомъ думалъ. Я думалъ вотъ о чемъ. Изъ жалости ко мн, несчастному калк, ты такъ высоко цнишь меня, такъ хорошо обо мн думаешь, такъ любишь меня…

— Богъ одинъ знаеть, какъ горячо я люблю тебя, Юджинъ!

— И Богъ одинъ знаетъ, какъ я цню это… Такъ вотъ: если я останусь живъ, ты увидишь, каковъ я въ дйствительности и разлюбишь меня.

— Я увижу, что въ моемъ муж неисчерпаемый запасъ энергіи и ршимости и что онъ обратитъ ихъ на благо.

— Дай Богъ, чтобъ такъ было, моя Лиззи, — проговорилъ онъ грустно-шутливо. — Дай Богъ! Но, даже призвавъ себ на помощь все свое тщеславіе, я не могу этому врить, — не могу, когда оглянусь назадъ на мою пустую, зря растраченную юность. Буду смиренно надяться вмст съ тобой, но врить не смю. Душу мою давитъ предчувствіе, что если я останусь живъ, я не оправдаю твоего добраго мннія обо мн, да и своего собственнаго, и я искренно думаю, что мн лучше умереть.

XIIМимолетная тнь

Бушевали втры и стихали, наступали приливы и отливы, земля обернулась вокругъ солнца опредленное число разъ, корабль на океан благополучно совершилъ свое плаваніе и принесъ въ домъ Роксмитовъ малютку Беллу. И кто, скажите, чувствовалъ себя въ этотъ день блаженне и счастливе мистрисъ Джонъ Роксмитъ, не считая, разумется, мистера Джона Роксмита?

— Ну что, моя душечка, хотла бы ты теперь быть богатой?

— Какъ можешь ты, Джонъ, задавать такіе вопросы! Разв я не богата?

Это были почти первыя слова, произнесенныя надъ колыбелькой маленькой Беллы. Она скоро оказалась ребенкомъ удивительнаго ума. Она проявляла сильнйшее отвращеніе къ обществу своей бабушки и неизмнно всякій разъ, какъ эта величественная дама удостаивала ее своимъ вниманіемъ, страдала отъ мучительныхъ коликъ въ желудк.

Восхитительно было смотрть на Беллу, любовавшуюся этой малюткой и находившую свои собственныя ямочки на щекахъ въ этомъ крошечномъ отраженіи, точно она глядлась въ зеркало, но безъ всякаго тщеславія за себя. Ея херувимчикъ-папа говорилъ ея мужу — и совершенно справедливо, — что ребенокъ длаетъ ее моложе въ его глазахъ, напоминая ему т дни, когда у нея была любимица кукла, съ которою она разговаривала и которую таскала на рукахъ. Никогда еще не бывало на свт ребенка, на котораго высыпали бы такой запасъ милыхъ прибаутокъ и припвокъ, какой высыпала Белла на эту малютку. Никогда не бывало ребенка, котораго такъ часто одвали бы и раздвали въ теченіе двадцати четырехъ часовъ ежедневно, котораго такъ ловко прятали бы за дверь и потомъ вдругъ выставляли оттуда навстрчу отцу, когда тотъ возвращался домой, и который вообще продлывалъ бы хоть половину тхъ младенческихъ проказъ, какія продлывалъ этотъ неистощимый ребенокъ при живомъ содйствіи своей веселой, изобртательной и гордой имъ мамаши.

Неистощимому ребенку было уже мсяца два или три, когда Белла стала замчать облако на лиц своего мужа. Наблюдая за этимъ лицомъ, она видла, какъ оно все больше и больше темнло отъ заботы, и это очень тревожило ее. Много разъ она будила его, услышавъ, что онъ бормочетъ во сн, и хотя въ этомъ бормотаньи не было ничего угрожающаго, ибо онъ твердилъ только ея собственное имя, но, тмъ не мене, ей было ясно, что неспокойный его сонъ вызывается какой-то тяжелой заботой. Поэтому она предъявила, наконецъ, свое право раздлить это бремя и принять на себя половину его.

— Джонъ, милый! Надюсь, ты уже знаешь, что на меня можно положиться въ серьезныхъ вещахъ, — весело сказала она, намекая на ихъ давнишній разговоръ. — А вдь не бездлица же какая-нибудь такъ заботитъ тебя. Конечно, съ твоей стороны очень мило, что ты стараешься скрыть отъ меня свою тревогу, но вдь ее скрыть все равно невозможно, Джонъ.

— Признаюсь, у меня дйствительно есть забота, мой другъ.

— Ну, такъ прошу васъ, сэръ, скажите мн, въ чемъ дло.

Но онъ не сказалъ.

«Пускай!», отважно подумала Белла. «Онъ требуетъ, чтобы я врила въ него, и онъ не ошибется въ своихъ ожиданіяхъ».